Комната в темноте
Тяжесть.
Если бы у Марка были силы подобрать слово для своего состояния, он бы выбрал именно его. Но сил не было. Была только она, всепоглощающая, свинцовая тяжесть. Она не была эмоцией. Эмоции — грусть, злость, отчаяние — остались где-то там, в ярком, шумном мире за его окном, за плотной тканью штор, не пропускавших ни единого фотона света. Здесь, в его комнате, в этой пыльной, спёртой темноте, эмоций не было. Была только физика.
Тяжесть лежала на его груди, мешая дышать. Она прижимала его веки, не давая их открыть. Она вливалась в его руки и ноги, делая их чужими, неподъёмными. Звуки внешнего мира доносились до него искажёнными, глухими, словно он лежал на дне океана. Он научился различать их. Вот — гул пылесоса в коридоре. Вот — лай соседской собаки. А вот — самый страшный звук. Приближающиеся шаги его матери.
Елена врывалась в его тёмное убежище, как стихийное бедствие. Дверь распахивалась, и в комнату врывался свет, который резал глаза, как нож, и запахи — запах кофе, тостов, жизни. Эти запахи были для него невыносимы.
— Марк! Ну сколько можно! Подъём! — её голос был бодрым, энергичным, и от этой энергии ему хотелось выть.
Он молчал, глубже вжимаясь в подушку.
— Посмотри на себя! На кого ты похож? Бледный, худой! Жизнь проходит мимо, а ты лежишь тут, как…
Она не находила сравнения. Она не понимала. Она думала, что это лень, хандра, дурь. Она пыталась вытащить его из болота за волосы, не понимая, что её усилия лишь глубже затягивают его в вязкую трясину.
— Оставь меня в покое, мам, — его голос был тихим, хриплым, чужим.
— Не оставлю! Я твоя мать! Я не могу смотреть, как ты себя губишь!
Она сдёргивала с него одеяло. Холодный воздух касался кожи, и он съёживался, как от удара. Он ничего не отвечал. Он просто ждал. Ждал, когда она отчается, когда её энергия иссякнет. И когда дверь за ней наконец закрывалась, он с облегчением натягивал на голову серое, ватное одеяло своей депрессии и снова проваливался в спасительную тяжесть.
Мир Алисы был другим. Её серость была не тяжёлой, а звенящей, как натянутая струна. Она была наполнена тревогой. Школа превратилась в полосу препятствий, где главной задачей было ни с кем не столкнуться и ни с кем не встретиться взглядом. Она отточила искусство быть невидимкой. Ходить, опустив голову, смотреть в телефон, даже если он выключен. Но она всё равно чувствовала их. Взгляды. Как уколы сотен маленьких иголок.
Единственным местом, где можно было снять броню, был кабинет психолога. Но и там она продолжала обороняться.
— Арина Львовна, — голос был ровным, почти безжизненным. — Я не знаю, о чём говорить. У меня всё нормально.
Доктор Арина смотрела на неё своими умными, спокойными глазами. Она не торопила.
— Хорошо, Алис. Давай не будем говорить. Давай просто помолчим. И они молчали.
Алиса смотрела на свои руки. На сгрызенные ногти. На тонкие белые полоски заживающих царапин на предплечье, которые она видела даже сквозь рукав свитера.
«Спроси меня, — кричал её внутренний голос. — Спроси меня, какого это, жить с монстром, который притворяется твоей матерью. Спроси, какого это, предать единственного человека, который тебя понимал. Спроси, почему я хочу разбить кулаком это окно и просто бежать, бежать без оглядки».
— У тебя красивые волосы, — вдруг сказала Арина.
Алиса вздрогнула от неожиданности.
— Спасибо. — Должно быть, за ними трудно ухаживать.
— Да, — кивнула Алиса. — Они живут своей жизнью. Я не могу их контролировать.
— Иногда очень освобождает, когда есть хоть что-то, что мы не можем и не должны контролировать, — загадочно сказала Арина. — Это напоминает нам, что мы не всемогущи. И это нормально.
Алиса впервые за весь сеанс посмотрела ей в глаза. И впервые не увидела там ни жалости, ни профессионального любопытства. Только спокойное, человеческое участие.
Мир Анны, напротив, был миром тотального контроля. Она блестяще справлялась с последствиями дня рождения. Она убедила Павла, что его ревность беспочвенна, окружив его такой лаской и восхищением, что он почувствовал себя виноватым за свои подозрения. Но она знала, что первая трещина уже появилась. Она пыталась прорваться и в другую крепость — в закрытый женский клуб Светлогорска. Она пришла на их собрание, посвящённое обсуждению новой книги модного автора. Она была остроумна, начитанна, она цитировала критиков и вставляла уместные шутки. Но они смотрели на неё, как на экзотическую бабочку под стеклом. Красиво, но чужеродно.
— Мы вам сообщим о нашем решении, Анна, — сказала ей на прощание председательница клуба, женщина с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки.
«Сообщите», — мысленно усмехнулась Анна, идя к своей машине. Она знала этот взгляд. Взгляд сытых, породистых кошек на бездомную дворнягу. Всю свою жизнь она боролась с этим взглядом. И эта борьба сделала её той, кто она есть. Она села в машину, и её милое, очаровательное лицо на мгновение стало жёстким, как у хищницы. «Ничего, — подумала она. — Я построю свой собственный клуб. С блэкджеком и… всем остальным».
Звонок от Елены Соколовой застал Алису вечером, когда она пыталась заставить себя делать уроки. Голос матери Марка был полон слёз.
— Алиса, милая, я тебя умоляю. Я больше не могу. Он не ест. Он не встаёт. Врач говорит, это тяжёлая депрессия. Пожалуйста. Просто приди.
И Алиса пошла. Потому что её собственная боль на мгновение показалась ей незначительной по сравнению с той бездной, в которую, как она чувствовала, падал Марк. Дом Соколовых встретил её непривычной тишиной. Она поднялась на второй этаж. Дверь в комнату Марка была приоткрыта. Она постучала. Тишина. Она вошла. Комната была похожа на подводную пещеру. Тьма, спёртый воздух и он — неподвижный силуэт под одеялом.
— Привет, — прошептала она.
Силуэт не пошевелился. Она не стала ничего говорить. Она просто села на пол рядом с его кроватью, прислонившись спиной к стене. И стала ждать. Она не знала, чего. Просто ждала. Прошло десять минут. Двадцать. Час. Она слушала, как за окном начинается дождь, как тикают часы. Она думала о том, что, наверное, выглядит полной идиоткой. Но уйти не могла.
— Уходи, — раздался наконец глухой, безжизненный голос из-под одеяла.
— Нет, — так же тихо ответила она.
Она встала. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно по всей комнате. Она сняла свои кроссовки. Помедлила секунду. И легла на его кровать, поверх одеяла, рядом с ним, глядя в тёмный потолок.
— Я не буду тебя доставать, — прошептала она в темноту. — И не буду ни о чём спрашивать. Просто… полежу здесь. Если ты не против.
Он не ответил. Она лежала, боясь дышать, и чувствовала тепло его тела через толстую ткань одеяла. Она думала, что это самое странное, что она когда-либо делала в своей жизни. И самое правильное. Она не знала, сколько прошло времени. Она почти уснула, убаюканная тишиной и стуком дождя. И вдруг она почувствовала движение. Он медленно, очень медленно, высунул свою руку из-под одеяла. Его рука на ощупь нашла её ладонь. Его пальцы были холодными, как лёд. Он слабо сжал её руку. Это было едва заметное движение. Но для них обоих, в этой тёмной комнате, оно было оглушительнее любого взрыва. Это было касание. Сигнал. Доказательство того, что они оба ещё живы. Он ничего не сказал. И она ничего не сказала. Они просто лежали в темноте, держась за руки. И серое, тяжёлое одеяло, укутывавшее их души, на мгновение стало почти невесомым.