На июньской странице календаря нас встречает Павел Иванович Чичиков. Поэтому сегодня речь пойдёт о “Мёртвых душах”.
Забавное совпадение: когда я писала предыдущие статьи о "Господах Головлёвых", то несколько раз встретила мнение, что этот роман - своеобразное продолжение "Мёртвых душ". Например, такое замечание:
В Иудушке Головлёве — в этом капище социальных пороков — без труда угадываются и чудовищная скупость Плюшкина, и хищная хватка Собакевича, и жалкое скопидомство Коробочки, и слащавое празднословие Манилова, и беспардонное лганье Ноздрёва, и даже плутовская изобретательность Чичикова. Всё это есть в Иудушке, и вместе с тем ни одна из этих черт, отдельно взятая, и даже совокупность их, не характеризуют главного в Иудушке. Он не повторяет гоголевских героев, хотя и соприкасается с ними многими точками как их младший собрат по классу и как их законный «наследник» в сатире.
Бушмин А. С. Сатира Салтыкова-Щедрина
Кажется, что-то в этом есть. Запомним эту мысль и перейдём к нашему сегодняшнему герою.
Чичиков, по крайней мере на протяжении бОльшей части текста, не столько персонаж, сколько функция: как Одиссей, он путешествует по губернии, давая читателю возможность познакомиться со всем её помещичьим разнообразием. Что мы знаем о нём?
Внешнее описание не очень информативно:
…не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод.
Чином он был коллежский советник - 6-я из 14 ступеней табели о рангах. Как позже будет сказано: “чин не слишком большой и не слишком малый”. Или "господин средней руки".
Ни...ни, не...не. Сплошная апофатика, с той лишь разницей, что эти повторяющиеся отрицания не приближают нас к ответу на вопрос, что волнует весь город в конце первого тома: “Да кто же он такой?”.
Почему этот вопрос возник только спустя такой долгий срок? Они неделями обнимались с героем, как с самым близким другом, хлопотали о его делах, давали обеды в его честь.
Дело здесь в удивительном таланте Чичикова к мимикрированию. Отсутствие собственного лица позволяет ему становиться кем угодно:
О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, -- он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о билиартной игре -- и в билиартной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках -- и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. -- Но замечательно, что он всё это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек.
Собеседники были от него в восторге и чувствовали, что знают его всю жизнь, когда на самом деле видели в нём только своё отражение. Он виртуозно владел искусством социальной игры в приличия: точно знал, каких слов от него ожидают, и умел их вовремя произнести.
Конечно, это ещё совсем не похоже на опутывание собеседника пустословием от Порфирия Владимировича: манипуляция здесь совершается с некоторой приятностью для её объекта. Но определённые переклички ощущаются. Слово всё так же лишается смысла и превращается в обряд. Оно становится таким же пустым, как и тот, кто его произносит.
Эта внутренняя пустота старательно прикрыта концентрированной "вещественностью" поэмы. Гоголь доходит до мельчайших подробностей в описании комнат, одежды героев. Даже запаха. Мы можем легко представить их внешность. Образы очень живые, кинематографичные. Но за тщательно выписанными деталями не стоит ничего. Пустота.
Приём этот знаком нам ещё по петербургским повестям, где город населяли сапоги, шляпки, усы, бакенбарды - "всё что ни есть", но не живые души.
Апофеоз этой мёртвой вещественности, конечно, Плюшкин. Вот одно из ярчайших в своём нагнетании бессмысленных мелочных подробностей мест:
На бюре, выложенном перламутною мозаикой, которая местами уже выпала и оставила после себя одни желтенькие желобки, наполненные клеем, лежало множество всякой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплете с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшие как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин, может быть, ковырял в зубах своих еще до нашествия на Москву французов.
Объём бессмысленной вещественности пропорционален степени омертвения. Здесь автор говорит совершенно прямо:
На что бы, казалось, нужна была Плюшкину такая ГИБЕЛЬ подобных изделий?
Имущество Чичикова не так впечатляет: бричка да шкатулка. Он не окружает себя гибелью мелких предметов, его сущность сосредоточена в гротескном аппетите. Он постоянно ест в совершенно невозможных для человека объёмах, но не насыщается и быстро чувствует голод.
Это похоже на метафору его главной страсти - накопления. Когда я выше сравнивала Чичикова (да и других героев) с пустотой, то имела в виду прежде всего пустоту духовную. Но это не значит, что они - люди без свойств. Каждому из них присуща одна характерная, яркая черта, составляющая всю их личность.
В случае Чичикова черта эта обозначена только в самом конце поэмы (вернее, только первого её тома, но так уж вышло). Его характер был определён установкой, данной отцом при расставании:
"Смотри же, Павлуша, учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям и начальникам. Коли будешь угождать начальнику, то, хоть и в науке не успеешь и таланту бог не дал, всё пойдешь в ход и всех опередишь. С товарищами не водись, они тебя добру не научат; а если уж пошло на то, так водись с теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть тебе полезными. Не угощай и не потчевай никого, а веди себя лучше так, чтобы тебя угощали, а больше всего береги и копи копейку: эта вещь надежнее всего на свете. Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в какой бы беде ты ни был. Всё сделаешь и всё прошибешь на свете копейкой".
Не зря почтмейстер заподозрил в нём легендарного разбойника капитана Копейкина.
Стремление к обогащению у Гоголя (да и не только у него) - отличительная черта зла, что совершенно неудивительно: легенды о договоре с нечистой силой ради денег известны давно. Как и о дьяволе, скупающем души.
Казалось бы, ну какой злодей из Чичикова? Разве можно его сравнить с таким пауком, как Порфирий Головлёв? Он просто пользуется дырой в законодательстве, а продавшие души помещики и вовсе остаются в некоторой прибыли.
В этом и опасность гоголевских героев. Они совершенно не выглядят устрашающе:
"Мертвые души" не потому так испугали Россию и произвели такой шум внутри ее, чтобы они раскрыли какие-нибудь ее раны или внутренние болезни, и не потому также, чтобы представили потрясающие картины торжествующего зла и страждущей невинности. Ничуть не бывало. Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними всеми. Но пошлость всего вместе испугала читателей. Испугало их то, что один за другим следуют у меня герои один пошлее другого, что нет ни одного утешительного явления, что негде даже и приотдохнуть или перевести дух бедному читателю и что по прочтенье всей книги кажется, как бы точно вышел из какого-то душного погреба на Божий свет. Мне бы скорей простили, если бы я выставил картинных извергов; но пошлости не простили мне.
Н.В.Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями
Основываясь на словах Гоголя о дальнейшем плане развития поэмы (три части с воскрешением героев в конце), "Мёртвые души" традиционно сравнивают с "Божественной комедией" Данте. Если следовать этой логике, перед нами первая часть - "Ад". Но гоголевский ад такой уютный, привычный. Чичиков обходителен, с Маниловым можно пообедать не без приятности. Легкость, красивые авторские отступления примиряют с ужасами духовной пустоты.
С ужасом “Господ Головлёвых” уже не примиряет ничего. Несмотря на забавные саркастические замечания, роман страшен от начала до конца.
Следуя той же дантовской логике, "мёртвые души" в виде помещиков идут по нарастающей: от глупого мечтателя Манилова до утратившего всяческий человеческий облик Плюшкина. Который, кстати, должен был воскреснуть к третьему тому. Но Гоголю так и не удалось довести своих героев до конца пути.
Как мы помним, Салтыков-Щедрин приводит Порфирия Владимировича если не к воскрешению, для которого уже слишком поздно, то к подобию раскаяния. Хотя к правдоподобию этого озарения у многих остаются вопросы.
"Мёртвые души" - предостережение всем нам. Гоголь подчёркивал, что в лице своих героев изобразил собственные пороки:
Никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он смеялся надо мной.<...> С этих пор я стал наделять своих героев сверх их собственных гадостей моей собственной дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом званье и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобой, насмешкой и всем чем ни попало. Если бы кто увидал те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся. Довольно сказать тебе только то, что когда я начал читать Пушкину первые главы из "Мертвых душ", в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнес голосом тоски: "Боже, как грустна наша Россия!" Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света.
Но не можем ли мы сказать то же самое о себе? Не стоим ли мы, читая поэму, всё перед тем же зеркалом из эпиграфа к “Ревизору”, на которое неча пенять? И не остаётся ли актуальным вопрос Городничего:
Чему смеетесь? - Над собою смеетесь!..
Иначе, если долго игнорировать приправленную ловким светским лицемерием внутреннюю пустоту, то можно со временем обнаружить в себе не только Манилова и Чичикова, но и Порфирия Головлёва.
А что греха таить, господа... Ведь "Мертвые души" и точно тяжелая книга и страшная. Страшная и не для одного автора. Чего заглавие-то одно стоит, точно зубы кто скалит: "Мертвые души"... Ведь никогда и нигде в мире то, что называют пошлостью, так не покоряло и так не было прекрасно.
Иннокентий Анненский. Эстетика “Мёртвых душ” и её наследье
Ещё почитать о Гоголе:
---------------------------------------
Телеграм-канал для тех, кто хочет читать книжки хотя бы по цитатам: