Тени в дверном проёме Марьи
Когда они вернулись в гостиную, Романов уже проснулся и сидел за столом, помятый во всех смыслах. Его всегда с иголочки щёгольской прикид был весь в заломах. Лицо отекло и набрякло. Царь прятал глаза и теребил бахрому скатерти. Он выглядел крайне подавленным и расстроенным.
Марья прошла в дальний угол и села за рояль. Открыла крышку инструмента.
Каплями дождя заскользили её пальцы по клавишам, то быстрыми стаккато, то медленными легато. И стекло рояля звенело под ними, как оконное стекло под осенним ливнем.
Родился ноктюрн. Каждая нота – как слеза на ресницах ангела, как первый иней на окне перед рассветом. Шопеновская грусть обвила гостиную
шёлковыми путами красоты. В музыке слышались прощание без слов, вопрос без ответа и надежда, рвущаяся стать молитвой.
Последний аккорд был как последний вздох перед исчезновением навсегда. Марья вложила в эту журчащую мелодию всё, что не могла сказать словами. И тот, кому это послание предназначалось, его поймал и прочувствовал.
Она беззвучно опустила крышку и ушла в спальню, оставив дверь приоткрытой – ровно на два пальца. На просвет для чуда.
Заговор трёх мужчин: не против, а ради одной
– Ну что, Андрей, договорим? – оживился Романов, словно пытаясь заглушить суетой впечатление от музыки. – Может, попутно позавтракаем? Чего она ушла? Не евши ведь...
Он написал сообщение в телефоне, и вскоре стол украсили гренки с хрустящим беконом, пудинг с изюмом, румяные сырники, ягодный кисель.
Андрей негромко позвал Марью, но она из спальни отбилась:
– Я потом.
– Иди сюда, с тобой веселее! – рявкнул царь. И пригрозил: – А то мы всё съедим.
Марья быстро вскочила, переоделась в свой серый халат, сделала конский хвост, вышла и уселась напротив мужчин. Они усмехнулись: тема хавчика для Марьи – самый эффективный рычаг воздействия.
В молчании поели. Марья облизала ложку, сказала “спасибо” и встала, чтобы уйти.
– Сядь! – царский голос прозвучал, как удар хлыста.– Хватит мельтешить. Можешь посидеть спокойно?
– Могу.
Она испуганно взглянула на него – и тут Романов смягчился:
– В общем, Марья. Я сейчас не в кондиции. К пустым тарыбарам не расположен. Короче, живи с Андреем. Я подпишу развод.
Повисло напряжённое молчание. Романов сглотнул, словно у него заболело горло:
– Пристраиваю тебя в надёжные руки. И страну тоже. Трон отдам Ваньке под присмотр Андрея. Выдохся я! Управленческий пыл на исходе.
Царь описал рукой дугу, словно отмахиваясь от прошлого. – Сам займусь лесами да реками. Численность населения бурно растёт, будем превращать наш шарик в садоогород с двумя-тремя урожаями в год. Кто-то же должен этим заняться вплотную?
Он бросил цепкий взгляд на Марью и увидел там беспросветное отчаяние.
– Знаю, ты меня никогда не разлюбишь. Как и я тебя. Боишься за меня, как и я за тебя. За десять лет целибата я много передумал. Мы уже стёрли все шипы, прошли свои голгофы. Изменились. Вон даже Огнев заметил, что ты стала взрослее. Уверен, ты больше меня не ревнуешь. Хотя рудиментарно ещё дёргаешься. У меня в это десятилетие ни-ко-го не было! Но за предыдущие столетия я именно на тебе поиздержался. Ну а Андрей у нас ещё – огонь! Так что благословляю ваш союз. Лучше уж с Андрюшкой, чем с неизвестным философом.
Все трое улыбнулись. Марья, до этого еле сдерживавшая слёзы, задышала ровно. Царь между тем продолжил:
– Андрей будет отдавать тебя мне на недельку-другую – по ситуации.
Марья откачнулась на спинку кресла.
– Мне прямо сейчас не хватает объятий и ласк. Поэтому ты, моя законная жена, побудешь ещё со своим мужем пару недель. За это время мы оформим документы, и ты перейдёшь под крыло и юрисдикцию Андрея Андреевича.
Стало тихо. Только ветер постучал веткой дерева об оконную фрамугу.
– Теперь о земном. Наш пэпэ благородно отдал “Сосны” в пользование Весёлке, хотя по-прежнему является их собственником. Я не отменяю, Маруня, твоё право на владение “Берёзами”, но остаюсь там жильцом. И припишу к кадастровому документу строку о том, что Огнев А.А. может там жить в статусе твоего супруга. Согласна?
– Свят, но этот чудо-артефакт – целиком твой, – подалась она вперёд.
– Не отвергай мой подарок. Пользуйся на здоровье. Теперь дальше. Андрика я делаю официальным наследником Ивана и его правой рукой. Бессрочным регентом обоих назначаю тебя, Андрей, чтобы мальчишки дров не наломали. Себе оставляю статус царя-попечителя. Марья будет царицей-попечительницей. Обязую тебя, пэпэ, звать нас обоих на судьбоносные тусовки. Я придумал эти титулы для самозащиты. Чтобы мою любимку ненароком кто-то не обидел.
Романов вытянул свои длинные ноги и сунул руки в карманы.
– И последнее. Я прожил с тобой, Марья, последние сто лет душа в душу! Это был не век, а сказка! Безоблачное, безбрежное семейное счастье без ссор, скандалов, без сучков и задоринок. Так вот, мы договорились с Андреем, что для равновесия следующие сто лет я вас не потревожу. Блаженствуйте! Андрей показал себя титаном однолюбия, почему бы и мне не проверить себя? Но спустя век моё настроение может измениться. Хотя оно может измениться и завтра, я ведь сатрап! Но я загружу себя работой выше крыши и на время забуду о тебе, Марья. Как на десять лет ты забыла обо мне. А теперь, Андрей Андреевич, пора и честь знать. Через две недели я отсюда уберусь, тогда и заступишь на вахту. А сейчас, дружище, не взыщи.
Пэпэ нерешительно встал. Его слегка шатало. Он подошёл к Марье, наклонился, приобнял, заглянул ей в глаза и прошептал:
– Всего две недели... И мы – вместе.
Романов хлопнул его по спине и подстегнул:
– Давай, пришпорь коней, владыко! Не воруй моё время.
Андрей пошёл к двери, обернулся, глянул поочерёдно на Марью и Романова, дружелюбно улыбнулся и исчез.
А царь рывком поднял съёжившуюся Марью, подвёл к дивану, плюхнулся и посадил её к себе на колени.
– Ну что, птичка, довольна? Попоёшь мне две недели на посошок?
– А ты мне!
– Пощупай мой лоб. Спасай. Лечи от любовной лихорадки.
– А мне передавали, что тебя усердно лечили некие врачихи.
– Враки. У меня повышение температуры – только на тебя.
– Зачем же ты тогда сдаёшь меня в аренду Огневу на целых сто лет?
– Ради общего дела, дорогая. Андрей должен получить свой заряд счастья для последующих сотен лет тяжёлой работы.
– А ты?
– Ну он же сто лет держался? Ещё и подсказал мне технику блокирования животного желания, и я в течение десяти лет ею спасался. Так будет и впредь. А когда мне станет невмоготу, он уступит мне тебя. Я отменю ваш брак, наш восстановлю, а потом сделаю всё в обратном порядке. По-другому – никак!
– Мне кажется, ангелы на небе потешаются над вашими бумажными рокировками.
– Смех полезен. Пусть смеются. А мы всё делаем по правилам!
Он подхватил Марью и понёс её в спальню, где отгрузил на кровать, а потом, спешно раздевшись, пристроился рядом.
– Как же долго я ждал этого момента, жено! Яблонька моя кипенная!
– А ты мой стальной меч в пуховых ножнах.
– А ты моя лебёдушка рукокрылая.
Его губы успевали и шептать, и целовать, и пощипывать.
Начал бы объясняться, не смог бы расстаться
...Расцепившись и откинувшись каждый на свою сторонку, они уснули. Через час Романов тронул её за щёку и ласково позвал:
– Рыбка золотая, проснись.
– А? Что?
– Спать будешь потом. Давай говорить.
– Давай, Святик, – позёвывая, согласилась она. – У меня как раз накопились к тебе вопросы.
– А у меня к тебе. Ты первая.
– Свят, почему ты опять поступил со мной так жестоко? В мой день рожденья пропал. И это после ста лет идеального брака?
– Если бы я начал с тобой объясняться, то не смог бы с тобой расстаться. Ну никак не смог бы! А у нас была инструкция Зуши – обеспечить десять лет каникул для тебя. Там, над облаками, не понравилось, как мы с Огневым решили проблему треугольника. Ну то, что Андрей по утрам залезал к тебе под одеяло, а я закрывал на это глаза. Да, наш с пэпэ необъявленный бойкот тебе выглядит чудовищным свинством. Ты плакала. Мы тоже. Зуши потом эту кашу расхлёбывал. И теперь я понимаю, для чего это надо было.
– Для чего?
– За эти годы мы с Огневым окончательно побратались. Он научил меня всяким штукам-трюкам с пространством и временем. Я теперь тоже умею творить реальности, оживлять и реанимировать мёртвых, материализовать предметы, еду и воду, созерцать космические панорамы, вызывать ангелов-воинов на помощь и ещё много что. И если раньше я относился к Андрею полосато: но ненавидел, то боготворил, то теперь прочувствовал его светлую душу и ощутил его космическое одиночество. Мне жалко его. Больше не вижу в нём врага. Я попросил у него прощения, он – у меня.
Марья просветлённо вздохнула:
– Рада, Святик, что вы теперь братушки. Хоть какой-то позитив. Но как же ты удержался и не женился? Кругом столько красавиц и умниц.
– Не тупи. Ты знаешь, в чём дело.
– Ну и в чём?
Романов заученно объяснил:
– А в том! И мне, и Андрюхе нужна не просто самочка для случки. А женщина с твоей душой, благородством и умом. Ты наполняешь, а не опустошаешь. С тобой мир становится многоцветным, полифоничным, разнообразным. У нас огромный совместный багаж воспоминаний. Мы одна команда. Другой такой Марьи в мире нет.
Она подлезла к царю под мышку и с удовольствием слушала похвалы себе из уст обычно режуще-колющего мужа. А он разошёлся не на шутку:
– Я же знаю: когда ты соглашалась на предложение Андрея жить с ним, ты заранее тосковала по мне. Я почувствовал это. Намекала, спрашивала, женат ли я, а он темнил.
– А ты слушал и не реагировал.
– Блин, Марья, как с тобой сложно! Давай не будем портить наши медовые недели!
Позднее зажигание
...Марья проснулась как от толчка. Было тихо. За окном светало. В такое время он обычно приставал к ней с новой порцией нежности. А теперь беззвучно лежал на спине.
– Святик! – шёпотом позвала она.
– А! – отозвался он.
– Тебя что-то тревожит?
– Я думаю.
– О чём?
– О том, что совершил чудовищную ошибку. Зачем я, дурачина-простофиля эдакий, подарил Огневу сто лет жизни с тобой? Я не выдержу такой длинной разлуки. И это после счастливейшего века, когда мы жили рядком да ладком, как голубь с горлинкой!
Марья подалась к нему:
– Я скажу ему, что хочу остаться с тобой.
– Скажи. А потом я загрызу себя. Потому что ты женщина, живущая по бабским правилам. Для вас главное – безопасность, чтобы вам и потомству было не страшно. Ради этого вам позволено юлить и вилять. А у мужиков во главе угла – честь! Когда Андрюха был моим соперником, я бил по нему без угрызений совести. А теперь мы побратимы, понимаешь? Я не могу переступить через данное ему слово. Тем более, что сам сделал совесть приматом над законом нашего государства. Но и тебя не хочу терять так надолго.
– Что сто лет против последующих четырехсот, когда мы сможем воссоединиться, а Андрей останется в одиночестве?
– Верно, всё познается в сравнении. Что ж, милая, я только что дал слабину, а ты меня укрепила. К тому же я смогу тебя забирать, когда припрёт, а припирать может часто и подолгу...
– И ещё тебе может понравиться какая-нибудь другая женщина, – робко мяукнула Марья.
– Опять за старое? Хочешь меня спихнуть на кого-то, чтобы навсегда остаться с ним? Или опять ревнуешь незнамо к кому?
– Но ведь жизнь подсовывает сюрпризы!
– Скажи, почему ты никогда не ревновала Андрюху? Так уверена в нём? Или не любишь его до потери пульса, как меня?
Два дуба и пышная ветвь: кто мафиози, а кто – лох?
Марья отстранилась от Романова и затаилась.
– Ну? – рыкнул он.
– Святик, зачем это? Ты же знаешь, он всё слышит.
– Нет, ты скажи, скажи! Может, пришёл момент истины?
– Ты – могучий дуб, исполин, чьи корни уходят в самую сердцевину земли, а я – твоя ветвь, гладящая твой ствол листьями. Я часть тебя, вплетённая в твою судьбу, и ты наполняешь меня живительными соками бытия. Но бывает, что рука твоя, жестокая в своём промысле, подрезает меня, и тогда прана, алая, как заря, струится из моих ран жгучими слезами, падая в прах, чтобы стать частью вечного круговорота. А Андрей – он тоже дуб, выросший так близко, что наши ветви сплелись в едином танце. Когда буря твоей строгости бросает меня на землю, он становится моей опорой, не давая засохнуть, передаёт мне свою силу, проводя её по незримому руслу, что проложил сам, как тайный мост между двумя одинокими душами.
– Вот такой образ, да? – обиженно фыркнул Романов, как бульдог, наступивший на шишку. – Он – сияние благородства, а я – изверг? А ничего, что этот борзый дубок в своё время пристроился к моей пышной ветке, как нищий к барскому столу, когда я тебя нисколько не подрезал, а, наоборот, отдавал свои лучшие соки? Вы за моей спиной сговорились, два мафиозника, и уже пятьсот лет дурите! Ты строишь из себя жертву с позолотой, а он – рыцаря в картонных доспехах. А я, как последний лох, пляшу под вашу дудку.
Зверюга, укрощённый голубкой
Марья сжалась в комок и перестала дышать. На Романова накатило! Только бы не разбил ей голову!
– Чего молчишь? – озлился он. – Правда глаза колет?
– У каждого своя правда, Свят. А истина – одна, и она Божья. Ты прав. Я плохая. За Андрея не скажу… А раз я такая дрянь – вышвырни меня из своей жизни, и точка.
– Плохая? – он засмеялся, но смех вышел едким, как дым от горелой резины. – Это ты спецом прибедняешься, в позу встаёшь, чтобы я тебя пинком под зад выставил и успокоился? Только мне от этого легче не будет! Потому что ты – хорошая! Лучшая, чёрт возьми! А я… я бывал ослом, да. И теперь мне этот каток по костям проехался. Расплата, блин!
Марья проглотила обиду, как осколок, и опять придвинулась к Романову.
– Свят, солнышко.
– Чего? – огрызнулся он, будто её голос обжёг ему кожу
– Прости, что сделала тебе больно.
– Да ты и есть одна бесконечная сплошная боль! – вырвалось у него, словно нечаянный выстрел. – Как заноза под ногтем – не выковырять, не забыть!
Марья опять отодвинулась и замолчала. Если бы на ней была хоть какая-то одежда, она бы уже тэпнулась куда-нибудь, да хотя бы в часовню. Слёзы закипели у неё на глазах. Она нашарила рукой его рубашку, подтянула её к себе, села, оделась и пошла искать платье.
– Ты куда сорвалась ни свет ни заря?
– Пойду в лес, – бросила она, даже не обернувшись. – Он хоть не орёт на меня и не тычет в нос сравнения с занозой. Деревья – более вежливые собеседники.
Царь вскочил, натянул шорты, быстро подошёл к ней и обнял.
– Хватит дуться! – в его голосе бушевала буря – гнев, страх, бессилие. – Я опять выпустил наружу моих демонов. Я не хотел!
– Ну почему же? – Её смешок прозвучал горше полыни. – Я всё порчу. Косолаплю, криворучу, раню тебя на каждом шагу. Ты просто защищался. Инстинкт самосохранения – он ведь сильнее любви, да? Я плохая спутница, и ты сделал правильно, что избавился от меня. Наш брак – ошибка. Ты тысячу раз пытался мне это доказать, а я… – она закусила губу, – а я тупо цеплялась за тебя, как пьяная за фонарный столб. Ну так теперь ты свободен.
Он подтащил её к кровати, уложил, обнял крепко, словно пытался вдавить обратно её слова, всю боль и все эти годы. Она даже удивилась:
– Раньше ты бы мне уже раскроил черепушку.
– То было раньше, я был зверюгой. – Его голос стал тихим, как шорох листьев перед рассветом. – А теперь я человек, и вернула мне это звание ты, моя глупая, беззащитная голубка. Прости, что завёлся! – прошептал он, целуя её висок. – У нас и так времени – капля. А мы её проливаем на ссоры. Его величество Время смеётся над нами.
– Надо было на обнимашки его тратить… – она уже смягчилась, но в голосе ещё дрожала обида.
– На ласки и поцелуи… – он перебил её, притягивая ближе. – На то, чтобы запомнить каждый твой вздох. Моё упущение… Мне исправлять.
И он утопил её в отборной нежности – так, что все обиды растворились, как сахар в горячем чае.
И тогда она перестала думать. Потому что жар его рук теперь испепелял не только её, но и расстояние между ними.
Поющая пшеница
...Передача Марьи из рук в руки произошла две недели спустя, перед завтраком. Андрей явился в своём премьерском костюме с позументами и лампасами. Поздоровался, оглядел Марью, протянул ей руку.
– Дай человеку поесть, да и сам присаживайся, – приветливо предложил Андрею царь.
– Дома поедим.
– А вещи? – сдавленно крикнула Марья.
– Новые купим.
– Ладно, милая, ему невтерпёж, я пришлю твои тряпки с курьером, – сыграл миротворца Романов.
Андрей взял Марью за руку, церемонно вывел из-за стола. Спросил царя через плечо:
– Твоё величество, документ о расторжении тоже пришлёшь с курьером?
– Пришпилю к чемодану.
– Не утруждайся, я сам зайду к тебе. Ничего не хочешь сказать на прощанье?
– Всё уже сказано. Бывайте!
– Спасибо, – Огнев бросил это слово, как звонкую монетку в фонтан.
Марья вырвала руку из его захвата, как будто выдернула корень из слишком плотной земли, и взмыла к Свету, как птица на подъёме. Её руки обвили его шею, словно плющ, решивший задушить солнце.
– Святик, – её голос звенел колокольчиком на ветру. – Ты расправишь крылья над миром – не просто шелестящие, а громовые! И совершишь не миллион хороших дел, а сколько зёрен в будущих твоих хлебах на месте пустынь! Ведь гиря с твоей ноги сброшена! Ты начнёшь работать над картографией неосвоенных плодородных почв. Вспашешь непаханое, и там, где были глина и песок, запоёт пшеница и зацветут сады. Пригласи меня на дегустацию яблок! Я буду молиться Богу! И твоим рукам. Чтобы они не уставали творить.
Андрей протянул на прощанье ладонь царю, как мост над пропастью. Тот её вяло пожал.
Столовая в "Берёзах" опустела, будто её из неё вымели крошки и недоговорённости.
Царь без энтузиазма поковырял вилкой в тарелке, словно искал в картофеле ответы. Не нашёл. Пошёл спать. Один, без снов, без Марьи, без яблок. Повернулся к стене. И в темноте его пальцы сжались в кулак – словно снова хотели ощутить ту самую гирю.
А где-то за окном его ждали зёрна, которые хотели прорости.
Продолжение Глава 210.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская