Первая трещина
Перемирие. Это было единственное слово, которое подходило для описания жизни в доме Мироновых после возвращения Алисы. Не мир, а именно перемирие — хрупкое, холодное и временное, как первый лёд на луже. Дом, который Анна с таким трудом превращала в символ успеха и благополучия, стал зоной боевых действий, где главным оружием была тишина. Она была густой и вязкой, она оседала на безупречных поверхностях, проникала под двери, глушила звук шагов по лестнице. Они завтракали за одним столом, как два незнакомца, случайно оказавшиеся в одном купе поезда. Между ними была невидимая стеклянная стена, и обе знали, кто её возвёл.
Анна, мастер слова и королева манипуляций, впервые в жизни столкнулась с противником, которого не могла просчитать. Она пыталась. Каждое утро она разыгрывала спектакль одного актера.
— Я сделала твои любимые сырники, солнышко, — её голос звучал нарочито бодро, почти звенел, пытаясь пробить вакуум. — С вишнёвым вареньем.
Алиса молча садилась за стол. Она смотрела на мать, на её идеальную укладку, на дорогой шёлковый халат, на безупречный маникюр, и думала:
«Сколько времени у неё уходит на то, чтобы утром собрать эту маску?
Она репетирует перед зеркалом? Или это уже и есть её настоящее лицо?».
Она брала вилку, медленно, почти ритуально разрезала один сырник на восемь идеально ровных кусочков. Съедала три. Отодвигала тарелку.
— Спасибо, я наелась.
Анна сжимала под столом кулаки, но её лицо оставалось безмятежным.
— Конечно, милая. Не хочешь взять с собой в школу?
— Нет. Алиса поднималась и уходила, оставляя Анну наедине с её остывающими сырниками, её фальшивой улыбкой и этой оглушительной тишиной.
И тогда Анна поняла, что ей нужен другой инструмент. Более тонкий. Более современный.
— У меня для тебя новость, — объявила она однажды утром. — Я записала тебя к психологу. Сегодня, в пять.
Алиса медленно подняла голову. В её взгляде не было протеста. Только холодная, бесконечная усталость.
«Вот оно, — подумала она. — Я сломанная деталь в её идеальном механизме. И меня несут в ремонтную мастерскую».
— Ты думаешь, что у меня проблемы. У меня нет проблем.
— Вот именно это ты и скажешь доктору Арине Львовне, — Анна говорила быстро, не давая Алисе шанса на возражение. — Она лучший специалист в городе. Её рекомендовали самому Павлу для сотрудников администрации. Считай это… репетитором по душевному равновесию. Очень модно сейчас.
Алиса ничего не ответила. Спорить было бесполезно. Она была деталью. И её несли в ремонт.
Кабинет Арины Львовны был воплощением спокойствия. Мягкий свет, удобные кресла, запах сандалового дерева и ни одной личной вещи, за которую мог бы зацепиться взгляд. Стерильное пространство для душевных операций. Алиса села в кресло напротив, скрестив руки на груди. Защитная поза.
— Алиса, здравствуй. Меня зовут Арина Львовна, — психолог говорила тихо и ровно.
У неё были очень умные, проницательные глаза.
— Твоя мама сказала, что ты в последнее время немного… не в настроении.
«Немного не в настроении, — мысленно усмехнулась Алиса. — Прекрасный эвфемизм для «моя дочь узнала, что я убийца, и теперь отказывается есть мои сырники».
— Я просто устала, — сказала она вслух, глядя в окно.
— Понимаю. Усталость бывает разной. Что у тебя за усталость?
Алиса молчала. Она не собиралась исповедоваться этой женщине, нанятой её матерью. Арина Львовна сделала пометку в блокноте.
— Хорошо. Давай поговорим о другом. Я обратила внимание на твоё предплечье. Там следы, похожие на царапины.
Алиса инстинктивно одёрнула рукав свитера, хотя он и так всё скрывал. Внутри вспыхнула короткая, злая вспышка.
«Это моё. Единственное, что здесь по-настоящему моё. Моя боль. Не трогайте её».
— Я упала, — холодно бросила она.
— Понимаю, — мягко кивнула психолог, и в её голосе не было ни капли недоверия, и это было хуже всего. — Знаешь, иногда, когда внутри так много чувств, что они грозят разорвать тебя на части, когда душевная боль становится невыносимой, тело пытается помочь. Оно создаёт другую боль — простую, физическую. Острую. Чтобы переключить внимание. Чтобы на секунду заглушить тот крик, что звучит в голове. Тебе знакомо это чувство?
Она смотрела на Алису без осуждения, без жалости. С профессиональным, почти хирургическим пониманием. И Алисе впервые за долгое время захотелось заплакать. Но она не заплакала.
— Нет, — отрезала она. — Я просто очень неловкая. Упала с велосипеда.
Сеанс закончился. Алиса вышла из кабинета с ощущением полного опустошения. Она ничего не рассказала. Но эта женщина увидела всё.
Вечером в их доме появился Кирилл. Он приехал без предупреждения, и его визит нарушил хрупкое перемирие. Он дождался, пока дети разойдутся по комнатам, и посмотрел на Анну в упор.
— Психолог? — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Серьёзно, Аня? Это твой новый метод? Раньше были внезапные переезды через всю страну, теперь — специалисты по вправлению мозгов?
— Я пытаюсь ей помочь! — вспыхнула Анна. — Я забочусь о ней! Я рядом каждый день, в отличие от некоторых!
— Забота — это не попытка отформатировать её под свои нужды! — Кирилл встал и начал ходить по комнате. Его спокойствие испарилось. — Я говорил с ней. Она задыхается здесь! В этом твоём идеальном, стерильном мире, в этой позолоченной клетке! Ты требуешь, чтобы она была счастлива по твоему расписанию!
— Легко судить со своей богемной колокольни, Кирилл! — перешла в атаку Анна. — Легко быть «крутым папой» два раза в год! Приехать, подарить книжку, показать красивые фотографии и уехать в свой закат! А кто меняет ей школы? Кто ходит на родительские собрания? Кто следит, чтобы у неё была еда и крыша над головой? Я! Я та, кто решает настоящие проблемы!
— Проблемы, которые ты сама же и создаёшь! — парировал он. — Я больше не позволю тебе её ломать. Я не уеду. Я сниму квартиру здесь, в Светлогорске. И я буду рядом. Чтобы у Алисы был хотя бы один человек, с которым ей не нужно притворяться. Понятно?
Игра в одни ворота закончилась. Он развернулся и ушёл, оставив Анну одну посреди её идеальной гостиной. В её королевстве появился второй король. И она понимала, что это начало новой, куда более сложной борьбы.
На следующий день Алиса знала, что должна это сделать. Она выкатила мотоцикл Марка из гаража. Толкать его по улице было тяжело и унизительно. Каждый взгляд соседа, каждый проезжающий автомобиль казался ей обвинением. Марк был в гараже. Он возился с каким-то механизмом, и запах машинного масла смешивался с запахом осенней листвы. Увидев её, он замер. Он вытер руки ветошью и посмотрел на неё. В его глазах не было злости. Только серая, выжженная пустота.
— Привет, — прошептала Алиса, ставя мотоцикл на подножку. — Я привезла.
— Вижу, — он даже не взглянул на байк.
— Прости. За мотоцикл.
Она хотела сказать «прости за всё», но не смогла. Он усмехнулся, но усмешка получилась горькой.
— Мне плевать на мотоцикл, Алис. Вообще плевать. Я думал, с тобой что-то случилось. Я ту ночь не спал. Обзванивал больницы, морги… А ты даже не написала. Ни слова. Просто исчезла.
— Я не могла.
— Да. Ты никогда ничего не можешь. Кроме как врать.
Они стояли в тишине. «Скажи ему, — кричал голос внутри неё. — Скажи, что тебе жаль. Что ты идиотка. Что ты боишься. Что ты сделала это, чтобы защитить его от себя». Но она молчала.
— Нам, наверное, не стоит больше… общаться, — наконец выдавила она.
Он смотрел на неё долго, так, будто видел её впервые.
— Я уже понял, — кивнул он и отвернулся к своему верстаку.
Разговор был окончен. Алиса развернулась и пошла прочь, чувствуя себя так, будто добровольно согласилась на ампутацию самой важной части своей души.
Анна пыталась забыться в предсвадебных хлопотах. Она была с Павлом в самом дорогом ресторане города, они пробовали десерты для свадебного банкета. Она смеялась, кокетничала, была само очарование. Она почти поверила, что у неё всё будет хорошо. Но вечером, разбирая почту, она наткнулась на него. Дешёвый, серый казённый конверт, затерявшийся между глянцевыми свадебными приглашениями.
Штемпель: «ИК-9, Тверская область». Исправительная колония. Её идеальный мир треснул. Дрожащими пальцами она вскрыла конверт. Внутри был листок, вырванный из школьной тетради в клетку, исписанный размашистым, слишком знакомым почерком.
«Привет, Анюта. Слышал, у тебя теперь новая жизнь, большая любовь. Поздравляю. Я тут тоже времени зря не теряю. Скоро освобождаюсь по УДО. Так что жди в гости. Скучал. Твой Глеб».
Она скомкала письмо. Глеб. Отец Тоши. Её прошлое. Её самый страшный кошмар, о котором не знал никто, даже Павел. Он выходил. И он шёл к ней.
Вечером, вернувшись домой, Алиса столкнулась с Анной в коридоре. Анна только что прочитала письмо. Её лицо было серым, а в глазах стоял такой первобытный ужас, какого Алиса никогда не видела. На мгновение их взгляды встретились. И в этот момент они не были врагами. Они были просто двумя напуганными женщинами. Но они молча разошлись по своим комнатам. Дом-тюрьма снова погрузился в свою густую, удушающую тишину, которая бывает только перед самой страшной бурей.