Десять лет затишья – и сразу спарринг!
Марья уже с полчаса сидела на поваленном дереве, обняв колени, и смотрела на лесное озеро. Его голубая гладь по краям была усыпана багряно-золотой листвой, за ночь упавшей с деревьев, будто сама осень не выдержала собственной тяжести.
Усталость от бытия
Она немного поплакала, и теперь из богатейшей гаммы прежних чувств в ней осталась лишь тихая, выжженная грусть.
Итак, что у неё в сухом остатке? Персональную программу минимум и частично максимум на земле она вроде выполнила. Не с перехлёстом, конечно, но без неё уже обойдутся.
Монархия установлена и процветает. Престол занят верным человеком. Наследники – её сыновья Иван и Андрик – ответственны, подготовлены, крепки духом. Царство Божие на земле достроится и без неё, самотёком, как река, нашедшая русло.
Она родила больше тридцати детей. Двенадцать из них – святые, они ведут за собой сто сорок четыре тысячи праведников. Всё идёт по плану: светлые души готовы встретить эмигрантов прямиком из ада, которые вот-вот хлынут в этот мир, как прилив чёрной воды.
Всё предусмотрено и просчитано: рождение, воспитание, очищение, исправление заблудших. Её присутствия уже как бы и не требуется. Огнев справится в одиночку.
Она подхватила слетевший на её плечо красно-жёлтый лист, покрутила за черенок, ощутив под пальцами хрупкую прожилку смерти.
Жил. Зеленел. Трепетал на ветру, пил свет, дышал, а теперь вот сорвался вниз, в неизбежность. И лег ей на ладонь, как последнее письмо от самого себя.
Где бы и ей найти такие ладони – тёплые, безразмерные, вечные? Куда бы упасть, чтобы больше не подниматься?
Остров забвения в кипящей лаве жизни
Она запретила себе даже думать о Романове. Ну был такой в её жизни, теперь нет. Отсекла одним движением, как ветку секатором. Предал, продал, бросил – пусть летит по касательной, не задевая её. Даже документ о разводе не потрудился прислать.
Не выгнал из «Берёз» – уже милость.
Она осталась одна в усадьбе, когда-то звеневшей смехом, а теперь тихо зараставшей забвением. Денег на охрану, садовника и повара не было – отпустила всех, оставив лишь алабаев. Подарила им сто лет жизни, а они ей – тихое, верное присутствие. В подсобке нашлись мешки собачьего корма, банки консервов – хватит надолго.
Котейка Васька и енот Проша сами научились добывать себе пропитание, подворовывая его в домах романят – через две живые изгороди.
Большое и некогда шумное поместье превратилось в заброшку. Марья к этой покинутости привыкла и даже полюбила её, как любят старую рану – за то, что она уже не болит, а лишь напоминает: ты жива.
Она вставала с пением птиц и выходила в разросшийся сад. Климат на земле повсеместно стал круглогодично тёплым, лишь изредка зимой выпадал снег, она бегала по нему босиком и закалилась. Сама себя называла босячкой.
Бродила по растрескавшимся плитам дорожек с буйной травой, пробившейся в щели, залезала на деревья или подлетала к веткам, чтобы позавтракать черешней или яблоками. Обедала гречей с капустными котлетами, которые готовила загодя на неделю. Ужинала омлетом и ряженкой, – простыми, как сама её жизнь.
Продукты ей доставляли Антоныч и Зая, они же изредка, по доброте душевной, помогали с садово-огородными работами. Собранного урожая овощей и фруктов хватало на всю зиму. Дом прибирали роботы, стряпала она сама.
Так прошло лет десять. Или больше. Она не считала. Сперва дети рвались её навещать, но кто-то проговорился, что отец недоволен, так как боится дворцового переворота, поэтому Марья стала отговариваться делами, и чуткие романята-огнята отстали.
Андрей не давал о себе знать, а в слухи о том, что он женился, Марья не особо вникала. Сказала себе: он как никто заслужил счастья на личном фронте! Подумала об этом ровно день-два и с тех пор – как ножом отрезало!
Она потеряла интерес к мужчинам, женщинам, детям, праздникам, творчеству, шуму, треску и блеску. В общем, к самой жизни.
Но странное дело: в этой тишине, в этой пустоте, она вдруг обнаружила нечто новое. Не радость, не горе – а лёгкость. Как у того листа, что кружится в воздухе, уже не цепляясь за ветку.
Свободу падения.
Рождественское чудо
Единственным регулярным посетителем её пенатов был… Зуши. Часто она находила на подоконнике от него приветик: ветку душистой сирени; венок из ландышей; малахитового скарабея, изумрудную жабку или нитку розового жемчуга. На Рождество и Пасху небесный куратор спускался и осыпал её подарками, как снегом, лёгким и невесомым.
Он научил её тому, чем так мастерски владел Огнев, – менять реальность одним взглядом, пересекать вселенную за мгновение, вдыхать жизнь в мёртвую материю, лепить из пространства и времени, словно из податливого воска. Брал её с собой в миры за гранью понимания. Подводил к тем, кто правит незримыми путями мироздания – к иерархам среднего неба и даже верхнего... К тем, чьи имена звучат как шёпот вечности.
И земной мир стал Марье неинтересен.
Она погрузилась в древних философов и богословов – и нашла в них родные души. Вот с кем ей было легко. Они жили теперь в новых телах, но следы их прежних озарений, как угли в пепле, всё ещё жгли страницы книг. Эти люди когда-то были сосудами для божественного огня, пылавшего ярко и жарко. Теперь тот же свет, но уже рассеянный, ровным тёплом согревал всё человечество.
Раз в год к ней приходил пакет от Миодрага – её верного модельера и друга. Зая приносила его молча, с почтительным кивком. Внутри лежали шедевры: шубка, от которой веяло северным сиянием, платье, сотканное из грёз, ботиночки, в которых можно было танцевать на краю света. Марья примеряла их в тишине пустого особняка, и на душе у неё становилось тепло. Она мысленно отвешивала сербу поклон и говорила: «Милый, милый Драг, ты солнце!»
В то Рождество она накрыла скромный стол – три блюда, но с любовью. Надела светлое платьице в мелкий цветочек, заплела косы и уложила их корзинкой на затылке. Села ждать.
Зуши явился, как всегда, внезапно – так, что она вздрогнула. Он предстал перед ней в облике мужчины неземной красоты – белоснежный прикид, волосы, уложенные с безупречной небрежностью, в руках – букет белых георгинов, от аромата которых воздух загустел.
– С днём рождения Того, кто спас мир, – произнёс он, и голос его был как гул колокола-благовестника.
– С Рождеством Христовым!
Марья улыбнулась ему и приняла букет.
– Готова в путь?
– Всегда готова! Только поставлю цветы в воду.
– Они не нуждаются в ней, – мягко остановил он. – Эти георгины питаются воздухом. Но и от воды не откажутся.
Он протянул руку, и пространство вокруг них замерцало, как шёлк на ветру.
– Сегодня мы летим в синклит архистратигов. Тех, кто на протяжении всех эпох, эр, всех эонов вдохновляли людей на гениальные открытия, на озарения, на молитвенный восторг и художественные образы небывалой силы.
Марья подхватилась, как птица, и резво подбежала к Зуши. Он взял её за руку – почти невесомую, будто сплетённую из утреннего света – и они исчезли.
Обратно явились лишь спустя три дня.
Марья сияла. От кончика носа до стоптанных ботинок – вся была одним мягким свечением, будто внутри неё горела лампада, зажжённая в небесных чертогах. Она проворно скинула в мешок для отходов испортившуюся еду, распахнула окно – в комнату ворвался морозный воздух, смешавшись с тёплым дыханием дома.
– Чего бы ты на прощанье хотела? – спросил он её, и в голосе его сквозила неприкрытая грусть.
– Чтобы ты навсегда забрал меня с собой!
– Это невозможно, – он покачал головой, и в глазах его мелькнуло что-то более древнее, чем сама печаль. – Но мы могли бы потанцевать.
Он щёлкнул пальцами, и отовсюду полилась прекрасная, ритмичная мелодия, чуть печальная, задумчивая, но от того ещё более щемящая.
Он протянул ей обе руки, она прижалась к нему, и он повёл её в танце.
– Не плачь, девочка, всё идёт по плану. Твоему сердечку нанесена глубокая рана, но она уже затянулась, и я с тобой. И все обиды мы переживём вместе. А хочешь новую любовь к земному человеку?
– Только не это! – она резко откинула голову назад, и кудри её раскачались, как колокольные верёвки. – Больше никаких "любвей"! Я хочу любить только тебя. А мужчины пусть обходят меня за три версты.
Зуши вздохнул.
– Марья, впереди у тебя ещё пятьсот лет жизни. Тебе нельзя оставаться одной. На земле уже лет сорок живёт один матёрый интеллектуал, могучий богоносец. В прошлых жизнях он был знаменитым русским философом-мистиком и богословом, редким красавцем, автором сотни томов по истории мировых религий. И в этой он запредельно собой хорош и душой рвётся к тебе как к родной душе. Ваша встреча не за горами. Не противься своей судьбе. Он способен сделать тебя счастливой, Марья!
Она поникла. Потом стеснительно сказала:
– Зуши, я больше не хочу физической любви. Она мне опостылела.
– Он тоже против телесной близости. Когда-то даже называл её величайшей мерзостью. Будешь с ним просто общаться. Идёт?
Тишина длилась минуту. Выдавила:
– Как скажешь.
Она прижалась к Зуши крепко-крепко, закрыла глаза и замерла, а когда открыла – его уже не было. О визите небесного покровителя напоминал лишь тонкий аромат цветов и ладана.
Она накинула на плечи шубёнку, обула ботинки и пошла на речку.
Часовня в бурьяне
На душе у неё цвели георгины и пели соловьи. Внезапно она остановилась. Ей до ломоты захотелось перенестись в часовенку в "Соснах". Да, усадьбу она подарила Огневу, и он живёт там с неизвестной ей женщиной, но часовня всё равно на отшибе, туда никто не заглядывает. Марья тихонечко помолится и исчезнет.
Часовня утопала в сугробах. Вход зарос бурьяном. Марья, подобрав какую-то доску, как могла расчистила крылечко, отворила скрипучую, покосившуюся дверь. Варежками протёрла окошко, впустила солнце.
Внутри было хорошо, хоть и пыльно. Она достала из-под лавки ведро с тряпкой, набрала снега и, растопив его движениями ладоней, протёрла иконы, подоконник, вымыла пол, вытряхнула во дворе ряднушки и расстелила их на лавке и полу.
Достала из шкафчика подсолнечное масло и спички. Увы, масло прогоркло. Она материализовала бутылочку свежего льняного, налила в лампадки, затеплила их. Достала коробку свечек, зажгла.
Пледы были целыми, моль их не побила. Она вытрясла и их. Завернувшись в них поплотнее, помолилась, а потом легла и укрылась.
«Посплю часок», – решила она и уснула часов на десять.
Пробудилась от порыва ночного морозного воздуха. Язычки пламени в лампадках качнулись и легли набок.
Марья спросонья испугалась и, не открывая глаз, телепортнулась к себе в "Берёзы".
Её покоробило бы сейчас любое земное общение. Любой взгляд, любое слово – как камень, брошенный в хрустальную гладь души. Она не хотела расплескать даже каплю благодати, наполнившей её после путешествия и танца с Зуши.
Дома она ощутила зверский голод после четырех дней голодухи. Наскоро приготовила себе что-то съедобное и чай. Поснедала. И пошла гулять в предутренний лес.
Небо уже посветлело на востоке. Звёзды поблекли, словно усталые светлячки, и стали гаснуть гроздьями. На опушке, где лес чернел густой стеной, от дерева отделилась тень.
Её поджидал Огнев в распахнутой дублёнке. Она тут же повернула назад, но он в три прыжка нагнал её и преградил путь.
– Почему сбежала из часовни? – голос его был сиплым, будто сдавленный невидимой рукой.
– Я сделала что-то безнравственное?
– Марья, это невыносимо! Почему ты избегаешь меня?
– Странная предъява. Ты за годы не сделал ни одной попытки поговорить, а я избегаю… Прошу прощения за то, что вломилась в заброшенную часовню в моём бывшем поместье. Я хотела тихонько помолиться там, где мне всегда было хорошо и защищённо. От тебя убудет, что ли?
Она отступила назад, снег скрипнул под ботинками.
Андрей вдруг заплакал. Слёзы крупными горошинами потекли по его щекам и упали в снег, оставив крошечные чёрные дырочки.
– Бедная девочка, ты вся израненная!
Он стремительно подошёл к ней, притянул к себе и прижал к своей груди.
– Что мы с Романовым наделали! Поиграли тобой и бросили в пыль! Твоя душа – в клочья! Спасибо Зуши – прибрался за нами.
– Не надо, Андрей, это лишнее, – вяло ответила она. – Иди к своей жене.
– Что-что?
– Прости, я не расположена к диалогу. Прощай.
– Ну уж нет! Я отдуваюсь за двоих, а ты прохлаждаешься, да ещё и пургу несёшь. К какой жене?
– Их что, несколько?
Марья трепыхнулась было вырваться из его лап, да не тут-то было.
– Андрей, отстань! – рассердилась она. – Зуши научил меня противодействовать любым чарам, в том числе и твоим. Ты женат. Как и твой дружок в царском мундире. Ну так и живите счастливо. А меня ждёт тот, на кого мне указал Зуши... Я, правда, пока не знаю, кто он, но одна примета мне известна. Так что, отвянь! Я свою миссию выполнила сполна! И надеюсь, больше наши пути не пересекутся.
Завтрак и молчание
Огнев расстроился и на миг ослабил хватку, и Марья тут же, как ящерка, выскользнула и тэпнулась в дом. Но он явился вслед за ней.
Вышел за дровами, растопил камин, начал греметь посудой на кухне, и вскоре оттуда потянулись аппетитные запахи. Через полчаса на столе уже стояли здоровенная сковорода со шкворчащей яичницей с салом, большие чашки с дымящимся чаем и гора оладьев.
– Милости прошу, злюка! – жестом пригласил Андрей. – Надеюсь, когда поешь, подобреешь ко мне.
Марья не заставила себя упрашивать. Вымыла на кухне руки, захватила тарелки, вилки, вазочку с облепиховым конфитюром и явилась к столу. Огнев благословил пищу, и они застучали вилками по тарелкам.
Марья так соскучилась по сытной еде! А гость не отрывал от неё глаз. Она же беспардонно уписывала вкуснятину с наслаждением голодного зверя. Налопавшись до отвала, она вежливо поблагодарила: «Большое спасибо. Но не пора ли кое-кому кое-куда свинтить туда, где его заждались?».
Она деловито собрала посуду и пошла её мыть. Когда вернулась, Андрея уже не было. Она с облегчением вздохнула. Вслух сказала:
– Пока вас не шуганешь, вы не почешетесь!
И пошла спать.
И опять дни потекли один за другим – размеренные, одинаковые.
Марья, и раньше много писавшая, теперь не расставалась с лэптопом. Строчила на прогулках, во время еды, перед сном, сразу после пробуждения. Даже, моясь в душе, порой хваталась за гаджет и быстро записывала мысль, чтобы не утекла вместе со струями воды.
...Февраль ожидаемо сменился мартом. В середине первого весеннего месяца, в день рождения Марьи Зуши бросил ей в окно букет разноцветных георгинов. Марья долго танцевала возле зеркала с этой клумбой в обёртке из тончайшей бересты и целовала каждый бутон.
Две пары глаз внимательно наблюдали за её перемещениями по холлу.
Укрывшись завесой четвёртого измерения, Романов и Огнев сидели на диване и лениво перебрасывались фразами.
Марья в пылу танца пробежалась босиком по дивану, то есть, по их ногам, отчего непрошенные гости засмеялись:
– Щекотно было. А тебе? – спросил Романов.
– Крыльями бабочки обмахнула, – ответил Огнев.
– Думаю, пора закруглять её каникулы, – решительно сказал Романов. – Зуши потребовал десять лет, сегодня финиш.
– У нас появился неожиданный конкурент, – вдруг вспомнил пэпэ.
– И кто же? – удивился царь.
– С подачи Зуши, кстати. Видимо, небесный куратор не очень доволен нашим небрежным обращением с таким хрупким созданием, как Марья Ивановна. Вот и подыскал нам замену. Ни имени, ни фамилии, ни рода занятий, ни адреса его я пока не знаю. По позапрошлой жизни он – отец русской философии Владимир Соловьёв, по прошлой – богослов Александр Мень.
– Слышал, читал. Серьёзный конкурент! Марунька любит философствовать.
– Либо он сам объявится, либо я найду его.
– Зачем это?
– Чтобы она перестала считать себя затравленным ничтожеством. Она должна зауважать себя. Общение с этой мыслительной глыбой придаст ей уверенности в себе, поднимет планку значимости в собственных глазах.
– Хрен с тобой, стратег. Лишь бы он её не увлёк как мужик.
– Зуши сказал, что он органический монах.
Пока они болтали, Марья внезапно остановилась напротив дивана и прислушалась. Царь с премьером замерли. Она тем временем шумно выдохнула и стала принюхиваться. Сказала сама себе:
– Блин, совсем сдурела на старости лет. Предателями запахло! Эх, надо бы пир устроить, да не для кого. И не из чего. Выпью чаю и занюхаю Зушиным букетом!
И пошла дальше кружиться по залу. Потом собралась, обулась в резиновые сапожки, натянула дождевик от капели и потопала на прогулку. В дверях обернулась, будто почувствовав чей-то взгляд.
Но за спиной был только пустой дом.
И букет георгинов, пахнувший небом.
Она шастала по раскисшим прогалинам добрых три часа. Тем временем по приказу Романова подъехал микроавтобус, гэбэшники выгрузили из него груду коробок, ящиков и корзин. И тут же на кухне застучал ножами, зазвенел кастрюлями кремлёвский шеф-повар – вместе с помощниками колдовал над праздничным пиром.
Марья нагулялась, замёрзла и проголодалась. Пока в прихожке стягивала с себя сапоги, стряхивала воду с плаща и развешивала его для просушки, Огнев выпроводил персонал через запасную дверь на галерею, затем те спустились по лестнице и ушли к воротам, снова превратившимся в КПП с офицерами госбезопасности.
А Марья уже стояла в арке, ведущей в зал. Как вкопанная.
Был перед её уходом скромный стол – под люстрой с тускло горевшей лампочкой, а теперь она сверкала всеми двенадцатью рожками и освещала роскошное пиршество.
Марья подошла, хищно оглядела это богатство. Фарфор с золотой каймой. Хрустальные графины, в которых играли блики. Витые свечи в серебряных канделябрах. И еда – паштеты, рулетики, миниатюрные пирожки, шашлычки на шпажках, сырные доски, фруктовые горки. Всё это пахло так, что у неё закружилась голова.
А в воздухе тихо плавала дивная мелодия «Две души» Глюка из «Орфея и Эвридики».
Она побежала в ванную, вымыла руки, села и уже собиралась наброситься на еду – но вдруг остановилась. Скорбно подпёрла голову кулаком и тихо сказала в пустоту:
– Выходите уже!
Из кухни, как по команде, вышли двое. У каждого в руках были цветы и увесистый подарочный пакет.
Романов был в люксовом мундире с букетом светящихся лотосов в руках.
Огнев – скромнее, с голубыми нарциссами и корзинкой шоколадных трюфелей.
– С днюхой, твоё величество! – произнёс царь.
– Спасибо. Красивые цветы. Пахнут корицей. Но какое ещё «величество»? По инерции назвал? Ты ж развёлся со мной.
– С чего бы? Как была моей женой и царицей, так и осталась.
– Всё чудесатей и чудесатей.
– Поздравляю. И желаю побыстрее вернуться ко мне под мышку.
Марья подняла на него изумлённые, мокрые, сверкающие глаза.
– Это злая шутка?
– Не шутка. И не злая. Огнев тебе всё объяснит.
Пэпэ, дожидавшийся своей очереди, шагнул к Марье, вручил дары.
– Благодарю. Очень мило. Объяснения потом. Прошу за трапезу.
Марья предложила Романову сесть во главе стола, на его исконное место, но тот отказался:
– Сегодня ты у нас – пуп вселенной. Садись где привыкла, а мы рядом.
– Хорошо. Но мне хотелось бы переодеться.
– Давай сперва поедим, а потом ты прибарахлишьсяя. А то ещё смоешься, и наши труды окажутся напрасными.
– Как я могу смыться от такого угощения?
– Свят Владимирович, пусть Марья переоденется. Мы подождём, – вступился Огнев.
Романов вздохнул и сдался:
– Одна нога там, другая – тут!
Она улыбнулась. Командует, как всегда.
Вечная весна и горькие признания
Через десять минут она вышла в недавнем подарке Миодрага, который автор назвал «Вечная весна».
Нефритовые рукава-фонарики мягко обнимали её алебастровые руки. Лиф плавно перетекал в буйную юбку – целый луг, сотканный из всех оттенков зелёного. Когда Марья шла, казалось, будто весенний ветер колышет траву. Глаза её, как по волшебству, стали изумрудными. Она казалась ну совсем юной девчонкой.
Романов, допивавший бокал вина, закашлялся. Знаком показал – мол, побей по спине.
Марья нехотя хлопнула его ладонью.
Оба мужчины встали. Царь галантно пододвинул стул, она села.
Царь с патриархом тоже заняли свои места.
– Что ж, приступим к трапезе, – торжественно провозгласил властитель.
Он перекрестил стол, и троица принялась сосредточенно поглощать деликатесы.
Царь разлил по бокалам любимый Марьин траминер. Она не стала ломаться и бахнула с устатку.
За десять лет она отвыкла от алкоголя – щёки тут же вспыхнули румянцем, в голове зашумело. На шутки Романова сначала лишь улыбалась, но к третьему бокалу уже хохотала, запрокидывая голову.
Мужчины не сводили с неё глаз: роскошный бюст, тонкая талия, лебединая шея, бёдра, от которых захватывало дух.
Романов включил музыку – что-то томное, обволакивающее.
– Потанцуем? – пригласил Марью.
– Нет.
– Что так?
– Вы там что-то обещали объяснить.
– Ах, да. Андрей, приступай.
Огнев подтащил стул поближе к Марье и сел так, чтобы её колени оказались между его. Сказал:
– Жду вопросов.
Марья глянула на него мельком. Взгляд затуманился. Слёзы потекли по щекам, скатились на шею, исчезли в ложбинке между грудями.
– Романов бросил меня без слов. В мой же день рождения. Ни звонка, ни письма. Десять лет. Ты... ты хотя бы мог найти меня. Но молчал. Когда мне сказали, что вы оба женаты, я...
Голос её дрогнул.
– Я была раздавлена, как дождевой червяк на тропинке. У меня всё болело. Померла бы, если бы не Зуши. Он поддерживал меня все эти годы. Многому научил, брал с собой в путешествия. И тем самым сохранил в целости мою психику. Я просила его забрать меня с собой навсегда, но он отказался. Сказал, что я ещё пятьсот лет должна отпахать. И подготовил для меня нового мужа. Надеюсь, ты поможешь мне его найти. Из этой мешанины фраз выуди вопросы для себя и ответь на них.
Огнев взял её руку, поцеловал пальцы.
– Ты чистая, чудесная. Но совершенно бесхитростная. Твой ум мог бы раскрыть любой заговор, но когда дело касается тебя самой – ты тупеешь и слепнешь. Почему ни разу не пришла ко мне? Не ворвалась с вопросами к царюше?
Он наклонился ближе.
– Боялась увидеть оргии с размалёванными бабами? Решила, что мы предатели, даже не проверив? Ты нас разоблачила априори без единого факта! Шпагатом перевязала и сургучную пломбу поставила. Всё, мы для тебя – никто и звать нас никак.
Марья перебила:
– Я ждала ответов, а не упрёков!
– И ты уже готова искать себе мужика, пусть даже и подсказанного самим Зуши. Но он тебе его не навязывал. Просто спросил, не хотела бы новую любовь. Ведь в одиночку ты не выживешь. И ты уточнила, что мужик должен быть асексуалом. И это при том, что у тебя на руках нет свидетельства о расторжении брака и ты не знаешь, в каком ты статусе. Обычная женщина давно бы подняла на уши всех кругом, расспрашивала, звонила, искала бы, требовала объяснений. А ты захлопнулась, как жемчужинка в раковине, закрылась от мира и давай реветь и думать, как бы свалить с этой планеты.
Марья вырвала свою руку из ладоней Огнева и обтёрла её о подол платья.
– Знаешь что, Огнев! Валишь с больной головы на здоровую! А ну вас! Спасибо за угощение. Досвидос. Идите к своим жёнам! Еду можете забрать с собой, ваши домочадцы будут рады.
Она встала, но Андрей усадил её обратно.
– Я не договорил.
– И не надо. Я хочу спать. Мне плохо. Убирайтесь!
– Сейчас тебе будет хорошо.
– Что-о-о?
– Ну так слушай. Десять лет назад Зуши велел нам отступить.
Марья заёрзала.
– Что, стало интересно?
Он взял её обе руки, положил к себе на колено и накрыл своими ладонями.
– Да, Зуши упрекнул нас, что мы превратили тебя в двоемужницу. Ты жила с царём, законным супругом, а я дважды в год бывал у тебя гостевым мужем. Он нас застращал карами небесными. И предложил обоим временно отлипнуть от тебя – лет эдак на десять. Надолго – по нашим земным меркам, на чуток – по вневременным. И мы эту паузу смиренно выдержали. Я очень хотел тебя утешить, Марь! Порывался сделать это много раз. Но... но!
Он легонько сжал её руки. Марья сидела тихо и уже не дёргалась.
– Предвижу наиболее важный для тебя вопрос – насчёт баб. Ну или, в твоей терминологии, жён. Могу сказать о себе. Я живу один. У меня никого нет. Я был и остаюсь твоим рыцарем.
Марья засмущалась и... повеселела. Ей стало лучше. Она освободила свои руки из Андреевых горячих лапищ, погладила его по коленке, откинулась на спинку стула и вскользь вопросительно глянула в пространство над головой Романова.
Царь смотрел на неё неотрывно и о чём-то напряжённо думал, будто решал в уме сложнейшее уравнение. Но над Марьей куполом нависал Андрей и отрезал её от царя. Она не могла считать его мысли, да и не хотела, до дрожи боясь прочесть то, от чего у неё заболит всё нутро.
Выждав немного, она сказала:
– Спасибо, Андрей. Мне стало легче. Вы тут ещё посидите, сколько надо. Потом захлопнете входную дверь, пожалуйста. Я, кажется, упилась и объелась. Мне пора.
-----
Она встала и, стараясь идти ровно, пошла волнисто. Зацепила ногой стул, опрокинула его, споткнулась и чуть не убилась, но вовремя выпрямилась и добралась до двери.
Не обернувшись, вошла в спальню и закрылась на ключ, зная, что оба гостя прекрасно проходят сквозь любые препятствия. Ей важно было показать: для них она закрыта.
Навсегда!
Они для неё – пройденный этап. Как и она для них.
Утром вышла в столовую. Романов спал на диване. Огнев накрывал на стол.
Марья ахнула от неожиданности. Андрей поднял голову – она жестом позвала его на галерею.
– Ну что, обсудили мою судьбу без меня? – спросила она ехидно.
– Смеёшься? Без тебя мы больше не решаем.
– Ой ли! Раньше решали.
– Теперь — нет.
Он шагнул ближе.
– У меня никого нет, Марья. Никогда не было.
– И у меня тоже.
Она взволнованно посмотрела на Андрея. Такое дивно прекрасное лицо! И он хранил себя для неё. Огнев положил руку ей на талию:
– Что препятствует нам вновь соединиться?
– Ты этого хочешь, Андрюш?
– Да. А ты?
– Тоже. А он развёлся со мной или ему в падлу было возиться с бумагами?
– Тихушничает.
– Но ты как патриарх имеешь право сделать ему внушение, чтобы он узаконил отношения со своей любовницей. А для этого расторг наш с ним брак. Это же элементарно.
– Там всё мутно. Он перестал со мной откровенничать.
– Боже правый, опять игры.
– Я всё устрою. Хотел узнать в принципе, согласна ли ты вернуться ко мне.
– Я бы не выдержала пятьсот лет одиночества. Конечно, Андрей, я согласна быть с тобой. Только не вздумай мне рассказывать о подружке Романова. Пообещай.
– Обещаю. Хочу тебя обнять.
– Сперва проясни ситуацию.
Она поправила волосы, застенчиво глянула на пэпэ и сказала:
– Ладно, Андрей, вы тут тусуйтесь, а я пойду.
– Куда?
– Пока на воздух. Насчёт дальнейшего решу в процессе.
– Марья, ты очень изменилась за эти годы. Стала более сдержанной и рассудительной. Даже непривычно.
– Спасибо за наблюдение, Андрюш. Да, я работала над собой. Но вот что мне любопытно. Романов всю жизнь укладывался на диван, сняв пиджак. Он что, отказался от этой привычки? Или так упился?
Андрей пальцем приподнял её подбородок и заглянул в её глаза:
– Ты стала подозрительной. А всегда мне доверяла. А теперь уличаешь в манипуляциях с его сознанием? Типа, обездвижил его? Иди и сама разбуди царюшу. Он просто недоспал. Как, впрочем, и я. Главное, что ты полноценно отдохнула. Мы твой сон стерегли.
– Фу, я дую на воду. Сам знаешь: сто раз обжигалась на молоке. Прости-прости. Мне, вообще-то параллельно на Романова, как и ему на меня. Уверена, инициатива примирения со мной принадлежит тебе, а ему в тягость. Андрюш, можно спросить?
– Нужно.
– Неужели я тебе интересна? Я и сама-то себе надоела.
– Опять крайняя степень самоуничижения! Да сколько ж можно? Ты прикольная, разнообразная, непредсказуемая выдумщица и бесстрашица! С тобой капец как интересно! И этот перечень неполный. Главное, что ты цветущая красавица и по-прежнему чаруешь. На тебя, как в морскую даль и на звёздное небо можно смотреть бесконечно. Хочется носить тебя на руках и дарить цветочки. Обнимать и целовать. Ты – чудо чудное и диво дивное.
– Сам такой. Кроме разве что на руки тебя не возьмёшь. Зато можно обхватить твой богатырский торс.
– Обхвати, – задышал он учащённо.
– Но…
– Обхвати, милая.
Марья просунула руки ему под пиджак и сцепила их за его спиной. Андрей аж завибрировал. Долгий горячий поцелуй как нельзя лучше дополнил их объятье.
– Давай жить вместе, любимая. Как муж и жена. Формальности я улажу. Тебе ведь со мной всегда было хорошо.
– Так я ведь уже согласилась, подсолнушек. Ну ладно, повторю: да, давай. Надо только утрясти законность наших отношений. Возьмёшься?
– Прямо сейчас и займусь.
Продолжение следует.
Подпишись – и легче будет найти главы.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская