Глава 8. Смелость.
Есть разные типы смелости, и разные ситуации применимые к этому слову. Смелость — это внутренний предикат, обуславливающий некоторую степень решимость сделать то, что необходимо сделать в тот момент, когда это необходимо. Но насколько применимо свойство смелости к форме безотчётного насилия? Разве смелость руководит теми маленькими ещё существами, занимающими своё место в параде жизни вступая с таких вот нот? Разве смелость нужна чтобы ударить другого только лишь потому, что ты смелый? Разве смелость выступает там, где есть уверенность в том, что тебя никто не обидит в ответ? Чем же мог ответить Арджуно, тем, кто определял свою смелость таким образом, что мог позволить себе нападать на других зная, что не получит в ответ? Точнее почему Арджуно не отвечал на такие выходки зеркально, если я точно знаю, он не был трусом. Наверное, и тут, я думаю, пологая взаимно, что всё же не потому, что он не мог ответить, а потому, что ему было нечем ответить. У него не было достаточной решимости продиктованной злостью. В нём не было достаточно злости подкреплённой ненавистью. В Арджуно не задерживалась злая обида, ищущая отмщения любым способом, или же чего-то, что мотивирует делать злые и недобрые поступки в ответ. Даже опираясь на понятие справедливости, решать жёстко какие-то ситуации, отвечая тем же он не мог, так как попросту не помнил злости, не хранил её. И тут даже скорее не о злости идёт речь, о досаде, которую он испытывал, натыкаясь на подобное отношение соплеменников, которая душила за горло, сжимая с такой силой, что слёзы катились сами собой из глаз. И даже это чувство, и оставленные им ощущаемые как последствие, он не хранил долго, и готовы был верить снова и снова. И тут есть очень большая проблема, вновь упирающаяся в некоторое раздвоение форм морали. Одна составляющая, та, что идёт как индульгенция самих произносящих крамолу о том, что добро спасёт мир, а другая – это реальность, в которой, как правило отпрыски тех, кто эту крамолу распространяет публично, совершают акты вызывающие вопросы относительно такого вот поведения. И как же быть тогда? Если нет никакого добра, в том смысле, каким мы его себе представляем, а есть смелость поступать так, как должен поступить, тот кто должен, по сути, отвечать тем же, соединившись в решимость действием, а чуть позже перешедшей в ту самую стадию аффекта. За время прибывания под действием которой пробиваются на сквозь головы ударом об неё стулом. И это есть справедливость? По сути да! Но позвольте, готов воскликнуть ты, добрый человек, как тогда быть, если в любом случае грех уже есть всё то, что потворствует злу или его проявлению, так же, как и молчание, и безответное действие, позволяя ему ширится, укореняясь в безнаказанности? А я отвечу тебе, добрый человек, -«в любом жизненном пространстве сегодня, начиная с малых лет, работает лишь один закон, закон грубости если хочешь чего-то обрести или добиться. Даже если хочешь просто покоя». Спроси сам себя, насколько ты способен на то, чтобы не отвечать тому, о чём я сейчас сказал. Ты способен прожить жизнь, удержав внутри негодование, призирающего твоё желание быть добрым, сговорчивым, доброжелательным, сохранив желание участия, доверия, если мы говорим о делах, о деле, о каком-то достижении, зависящем не только от тебя лично, а того, кто не может тебя понять, пока ты пытаешься казаться добрым. Ты готов прожить жизнь, без желания мщения, без срывов на тех, кто ближе всего, передовая свою ненависть тем, кто точно не обидит лишь для того, чтобы казаться добрым перед теми, кто этого может и заслуживают, но не умеют ценить? А вот Арджуно был готов к этому, он хотел этого безучастно, просто не хотел кому-то мешать быть тем, кем он хочет. Но ошибся, что ему хватит сил, ибо в подмерном мире нет таких проявлений, за которыми не стоял бы противобог. А значит быть таким какой ты есть, на любом этапе жизни, в проявлении худшего или точнее сказать настоящего себя, значит стать тем, кого создал из тебя противобог. Общество, поклоняющееся злу. А это основная доктрина для протеста, снова зацикленного на своём протесте субъекта, вырождаясь в то, чем сам и является. И только тогда можно будет уповать хоть на какой-то покой, если опередишь в следующем своём шаге, того, кто хочет оскорбить тебя, будучи уже проигравшим. Что заставляет теперь тебя отвечать ему так, как ты не умел раньше, с силой толкая каждого неугодного в своём субъективном поведении, ибо простить нельзя никого сегодня? Кто теперь должен стоять за тем, чтобы бить в ответ или бить первому? Я отвечу снова, общественный и семейный контроль. Само общество жаждет расправы, оно хочет карать каждого, кто нарушит покой своим безучастным ко всему отношением невежды, мы больше не можем и недолжны прощать, иначе нас сомнут. Рано или поздно сомнёт именно внутреннее зло, превратившее нас в то, что и есть этот зловонный мир вокруг. Превратит в урну, заполненную до краёв и накрытой терпением, рано или поздно кто-то опрокинет, и ты, добрый человек, всему этому виной. Арджуно этого не знал, он не ощущал тогда куда попал, и какие законы действуют в подмерном мире. Так как его собственная внутренняя система восприятия была настроена на другие вибрации, на другой уровень отношений. Но зло, как яд, сначала проникая только обидой, оно всё равно оставляет поражёнными области сознания, постепенно накапливаясь в клетках, в тканях, делая сознание тяжёлым и неповоротливым, тупым, так постепенно по чуть-чуть, действуя с малых лет, возвращает всё существо в первобытное состояние. И теперь само понятие добра исчерпано именно такой вот необратимостью. Верить сегодня в добро, ровно тоже самое, что верить в то, что голодная гиена не набросится на бедного кролика. Только потому, что он такой беззащитный и мягкий, пушистый и милый. Мы поговорим с Арджуно о том, что такое добро и какой урон мы наносим себе сами, не понимая, что такое истинное проявление добра, точнее, во что мы превратили само понятие добра, ниже, в следующих главах и эпизодах моего изложения. А сейчас я бы хотел вернуться к прямому изложению заданного эпизода. Арджуно должен был разозлиться, или быть озлобленным или злым изначально. С самого рождения, ему должны были объяснить, что бить нужно первым и всегда в лицо. Но, это то и было недоступно Арджуно. Он не мог стать злым. Не мог вспыхнуть как факел. Ему не хватало гнева, агрессии, ненависти, злости. Всего того, чем обладали его сверстники и, те кто младше его самого, с самых ранних лет умеющих дерзить, оскорблять, унижать, мучать, унижать, издеваться над себе подобными. И именно злобой можно было бы описать тот мир, в котором Арджуно пришлось оказаться. И хоть это всё именно так, при этом, не одной ноты сомнения не исчезло с тех пор, в том убеждении, что все вокруг – это друзья. И любовь к каждому дню с таким отношением так и не прошла сегодня, когда он всё ещё живёт на этой планете в этом тексте, а возможно, всё ещё реально жив тогда, когда ты читаешь этот текст. В то время как сам социум не стесняясь выражаться в своих широких мазках, продолжает писать автопортрет, изображая отпрысков уходящего на покой поколения, в тех строках в которых выражается сейчас моё изложение. В эту секунду та действительность, там в подмерном мире, продолжает упорно буквально выколачивать показания в ненависти к самому себе, у любого доверчивого субъекта. Только пойми меня правильно, добрый человек, зло – это давно не абстракция, зло – это ты сам и есть. Ты живёшь лишь для того сегодня, чтобы как можно быстрее убедиться в его мире несправедливости, чтобы как можно быстрее занять ряды тех, кто продолжит уничтожать добро, будучи оставаясь глухим, к тому отношению, с которым к тебе самому может обратиться тот, кого ты захочешь уничтожить. Ты сам спешишь убедиться в тотальной несправедливости жизни, затаив обиду, просто обязан вложить ту самую ненависть и злость, уже наполняющих тебя и присутствующие в достаточном количестве для того, чтобы дать тебе испытать настоящую физическую боль представ перед тем, кто действительно лучше тебя именно в этом, в сути понимания добра. Ты начинаешь действовать, так, чтобы в последствии поместить и его, в оборачивающий нашу социальную плоть плотный непроницаемый кокон, называющийся призрением. Легко манипулируя, играя слабостью питающейся жалостью к себе. Это значит, как только мы начинаем за счёт чувства жалости к себе обвинять зеркало, сразу получается замкнутый конфликт. Выходом, из которого может явиться лишь новая и основная доктрина о воспитании нового потомства, теми, кто может закалить характер, дав настоящие знания, самими являясь подобием знаний как пример возможности воспитания психологически здоровых людей. Но, а пока возвращаемся в мир созданный глупыми претензиями невежественного сознания, живущих лишь требованием соблюдения справедливости, словно требующего что-то от того, кто отражается в зеркале стоящим перед ним, но теперь смотрящего оттуда из глубины отражённого пространства, как на обречённого, обращённого к нему из как будто бы реального мира, создающего своей образовательной системой моральных инвалидов, и поговорим о их смелости.
Каждое утро в холле школы Арджуно, всех ребят и учителей встречал очень смелый человек, точнее его постамент в полный рост — это был товарищ Ленин. Тот, что хотел лучшего для пролетариата и их детей. Тот, что хотел светлого будущего для всех угнетённых и обиженных существующим неравенством и рабским трудом. Тот, кто хотел освободить всех заточённых в ожесточении невежеством странных и страшных классовых отношений, но в сердцах остающихся добрых людей. Он тот, кто хотел высвободить огромную дремлющую энергию созидания, раньше распыляющуюся лишь на потребу войны и защиту от нападений. Он желал большего для того, от которого в то страшное время, не требовалось больше, чем то, что могло дать его собственное тело, валившееся от изнеможения, лишь для того, русский классик смог описать в красках то время, когда Русский мужик стал лишь прислугой, а если нужно, тем щитом, которым отгораживалась знать, в любой конфликтной ситуации, посылая его на быструю смерть. Каждое утро входящих в школу, встречал тот, кому обязан каждый из живущих ныне, за свершение той справедливости, к которой воззвал он через самые глубины разбудив дремлющую злость, ненависть, заставил ярко вспомнить все обиды и раны, нанесённые ему побоями и унижением власть имущих, копившейся столетия. Он тот, кто разжёг огонь ненависти к классовому неравенству. А значит к тем, чьей смелости хватило свергнуть, а затем и уничтожить старый строй лишь для того, чтобы мы дети рабочих, смогли построить свой мир, полный справедливости и любви к ближнему, мир в котором человек человеку друг и товарищ. Это были великие люди, это были смелые люди, это были те, кого уже с нами нет, это были те, кто так и не научились жить для себя, жить собой. Это были те, кто не смогли побороть в себе до конца силу, заключившую их в те кандалы, из которых и вырвал их Ильич. Исчезли все, так и не научились считаться с личностью, с читаться с её потребностью, таки и не создавших Коммунизм. А те, кто получили с учётом своих способностей не желая делать больше, стали ненавидеть тех, кто имел большие потребности и хотел для этого трудиться, создавая минимум для тех, кто готов мериться с тем, что дают за оказание той или иной услуги зовущейся работой. И те и другие снова позабыли о том, кто они, откуда пришли, и почему они сейчас тут, а не где-то ещё? Опять приведя нас в то время, в кортом снова образовался классовый разрыв, но уже основанный на безобразной доктрине пренебрежения к друг другу всех желающих казаться, не теми, кем являются в своей подлинной основе, а именно пытаясь скрыть, то являются частью того самого класса, теперь занявшего туже роль, что и некогда привилегированный класс. Правда что создавшийся на основе дворянства, не лишённый ключа к пониманию красоты, хоть и опустошённого внутри, куцый в своих желаниях в которых мало было истины об истинных потребностях, но при том, всё же будучи настоящим в отличие от нынешнего положения деньги имущих, а вместе с ними получившими и некое подобие власти, напрочь лишённых понятия красоты, чести, совести, морали, надежды, любви и правды в самом своём существе. Теперь Ильич приветствует тех, кто прикрутил к его основанию ног, ради шутки, сделанный из школьного пластилина, детородный орган огромных размеров. Теперь он приветствует не тех, кто были способны отдать пионерское приветствие вождю в знак о благодарности и памяти за всё что сделал для их предков, он приветствует тех, кто не помнит, кто он, тех, кто не знает, кто они, но тех, кто уже получили по своим способностям, и чьё распределение уже закончено. Вне зависимости с какой буковкой класс определили то или иное дарование, их желающие, таким образом приобщить к некой более успешной категории своих отпрысков не знающих себя родителей. Но у них, у всех обреченных на несчастную жизнь, осталось только одно, что сделал для них Ильич, они всё же, всё еще могут выбирать. Хотя им все вокруг будут говорить обратное. Им будут говорить, что выбора нет, что от них ничего не зависит, что всё решается на верху. Что наше дело маленькое, сидеть и помалкивать. Что там разберутся. А начальство необходимо слушаться, чтобы стать начальством. Поэтому и Ильич уже лишь тот, над кем в презрительном отношении прыская в сторону дурацкой проделки при входе в школу начинают заражаться гоготом все мало-мальски внимательные, входящие в учреждение, где пролетариат учат быть лишь покорным пролетариатом и небольшие, и не меньше. Такое вот приветствие от уже ушедшей эпохи в виде огромного Ленина из гипса помнится застигло в первые годы общеобразовательной школы куда со всеми ходил прозябать время Арджуно. Действительный авторитет для тех времён, когда ещё мальчики и девочки носили галстуки и школьную советского образца форму. Хотя, по истечению последних дней пионерии, в особенности, те кто в начальных классах носили октябрятские значки, уже не знали кто он такой! Да, Ленин, но кто он, и чем обязаны ему школьники никто не мог уже ответить, точнее вряд ли сумел бы сделать это внятно. Старый тёплый мир рушился новый мир наступал сильным холодным ветром. Так шло первое время прибывания в новом учебном заведении Арджуно, где от тщедушных телец с ним находящихся в классе уже начала распространяться духота неправды, как непроницаемая для любви притворная дружба. У тебя есть, пока ты сам того хочешь, но как-только отвлекаешь внимание, всё, что было и называлось дружбой просто исчезает. Ничто не остаётся кроме странных образов, или историй с каким-то намёком, но то, что дружба – это такой же архаичный феномен, как и сам суть выражения значения человек, к которому Ильич и его партия всегда взывали к лучшему, к тому, что человек есть сплочённое единое целое с такими же как он, но развитый в своём индивидуальном значении личности. И то были другие люди - смелые. Но если заглянуть, в то время, на сколько можно проникнуть сегодня туда, где жили новые люди того нового времени, в новом обществе, то мы увидим, чего у них не было. У них не было их самих. Они не умели и не знали, как это любить себя, они не владели временем и достаточными общественными силами чтобы разрешить вторую задачу по освобождению духа, которой должно было увенчаться ещё более новое время, идущее ещё впереди. Они не умели чувствовать самостоятельно и не стыдиться этого, они не могли думать так, как хотели и не могли сказать об этом. Они не могли быть теми, кем хотят быть сами, а только теми, кого предложит список в заинтересованных государством. Они ничего не знали о себе самих и о том, что такое свободное время и на что можно его потратить. Они боялись встречи самих с собой. Исчезли, так и не встретившись со своим отражением. Общедоступность образования стало не только давать возможность раскрыться каждому способному уму, но и стало действительным барьером, перепрыгнуть который личность в одиночку не способна. Снова смешав всё и разделив на способных, талантливых, достойных в своём умении и всех других. Но, а так как на всех талантов не хватит, да и откуда им взяться, если уже давно нет ничего, что отличало бы сегодняшний мир от всего того, что можно было бы прочесть в какой-нибудь банальной антиутопии, где всё можно создать с помощью денег, заставить верить в любую чушь вложив с воздание необходимого общественного мнения нужную сумму. И кто готов принять своё истинное положение, осознавая свои истинные способности, выраженных в силу определённых проявлений в пространстве, как итога венчающего суть существа? Вот это и есть смысл всей системы определения в философии чистого творчества. Есть Истина в смелости, для которой и нужно создавать то, что было бы истинным в своём проявлении силы и власти, как достойных.