Мария Ивановна проснулась в последний раз в своей спальне от знакомого скрипа половицы у порога. Пятьдесят три года она просыпалась от этого звука — сначала это были шаги отца, спешившего на службу в земскую управу, потом мужа, уходившего в школу, а в последние годы — собственные, когда она вставала поить кота или проверить, заперта ли калитка.
Солнце пробивалось сквозь старые занавески с выцветшими розами, те самые, что она сшила к своей свадьбе сорок лет назад. Тогда розы были яркими, алыми, как её щёки в день венчания. Теперь они походили на засушенные лепестки в старом гербарии.
— Ну что, Мурзик, — прошептала она коту, который, как всегда, спал в ногах кровати, — сегодня мы с тобой переезжаем к Ленке.
Кот потянулся, зевнул и посмотрел на неё жёлтыми глазами с таким выражением, будто понимал всю горечь этих слов.
Мария Ивановна встала и босыми ногами прошла по дому. Каждая комната встречала её особенным запахом и особенной тишиной. В кухне пахло укропом — его пучки всё ещё висели под потолком, засохшие, но ароматные. В гостиной — старой мебелью и тем неуловимым духом времени, который впитывается в стены и не выветривается десятилетиями.
Она подошла к фотографиям на комоде. Свадьба — она и Петя, молодые, счастливые, немного испуганные. Рождение Лены — крошечная красная мордашка в белых пелёнках. Первый день в школе — Лена с огромным бантом и букетом астр. Выпускной. Институт. Свадьба дочери. Внуки...
— Мам, ты готова? — раздался голос Лены от калитки.
— Иду! — крикнула Мария Ивановна и вдруг поняла, что совершенно не готова.
Она села на диван, на котором провела тысячи вечеров — читала, вязала, смотрела телевизор, ждала мужа с работы. Обивка продавилась под ней, приняв форму её тела. Здесь она кормила грудью Лену, здесь сидела с больным ребёнком, здесь плакала, когда умер Петя.
Диван помнил всё.
— Мама, что ты там делаешь? — Лена вошла в дом, энергичная, современная, пахнущая дорогими духами и вечной спешкой. — Машина ждёт, рабочие придут через час сносить забор.
— Сейчас, доченька.
Мария Ивановна встала и в последний раз прошла по дому. В спальне на подоконнике стояла банка с черенками герани — она забыла их пересадить. Теперь уже поздно. В ванной на полочке лежал кусочек мыла, обмылок, которым можно было бы мыться ещё неделю. Жалко выбрасывать.
В кухне она открыла шкафчик и достала старую жестяную банку из-под печенья. Там лежали её сокровища: первые серёжки Лены, выпавший молочный зуб, записка от Пети «Ушёл на рыбалку, суп в холодильнике», медаль деда за войну, засушенный цветок с могилы матери.
— Мам, ну что ты копаешься? — Лена стояла в дверях, постукивая каблуком. — У меня ещё куча дел сегодня.
— Знаешь, Лен, — тихо сказала Мария Ивановна, — а помнишь, как ты в детстве боялась темноты и прибегала ко мне в кровать?
— Помню, мам. Но это было так давно.
— А помнишь, как мы с папой учили тебя кататься на велосипеде во дворе? Ты упала и разбила коленку, а папа нёс тебя на руках и говорил, что все великие велосипедисты начинали с падений.
Лена на мгновение остановилась, и что-то мягкое промелькнуло в её глазах.
— Помню, мам.
— А помнишь новогодние ёлки? Как мы наряжали её всей семьёй, а папа каждый год говорил, что в этом году она самая красивая?
Мария Ивановна села за кухонный стол, за которым семья ела, спорила, мирилась, праздновала и горевала сорок лет.
— Мам, — Лена подошла и обняла её за плечи, — я понимаю, тебе тяжело. Но дом уже продан, новые хозяева въезжают послезавтра. А у меня квартира большая, светлая, тебе понравится.
— Я знаю, доченька. Ты хорошая. И правильно делаешь, что забираешь меня к себе. Но понимаешь... — Мария Ивановна провела рукой по столешнице, исцарапанной временем и жизнью. — Этот дом помнит нас всех. Он помнит, как ты делала первые шаги по этому полу, как папа чинил кран в ванной и ругался на старые трубы, как мы встречали твоих женихов в этой гостиной.
Она встала и подошла к окну.
— Видишь яблоню? Её посадил дедушка, когда я была маленькой. А вон ту грядку? Там всегда росли твои любимые огурцы. Каждое лето ты прибегала с улицы и просила «огурчик с грядки».
Лена молчала, глядя в окно.
— А вон там, у забора, помнишь, мы закопали твоего хомячка Рыжика? Ты так плакала, а папа сделал маленький крестик из палочек от мороженого.
— Мам, — голос Лены дрогнул, — не надо. Ты же знаешь, что другого выхода нет. Дом старый, его всё равно снесут под новую застройку. А деньги пригодятся — внукам на образование, нам на старость.
— Я знаю, Лен. И я не против. Просто... можно я ещё немножко посижу?
Лена посмотрела на часы, потом на мать, потом снова на часы.
— Хорошо, мам. Я скажу рабочим, чтобы подождали полчаса. А сама схожу в магазин за продуктами к тебе на новую кухню.
Когда Лена ушла, в доме стало очень тихо. Мария Ивановна села в кресло мужа — старое, продавленное, с заплаткой на подлокотнике. Петя любил сидеть здесь по вечерам, читать газету и посматривать на неё, когда она возилась по хозяйству.
— Что скажешь, Петенька? — прошептала она. — Правильно я делаю?
И вдруг ей показалось, что она услышала его голос: «Машенька, дом — это не стены. Дом — это мы. А мы всегда будем вместе».
Она закрыла глаза и почувствовала, как что-то тёплое коснулось её руки. Это был Мурзик — он прыгнул к ней на колени и замурлыкал.
— Ты прав, — сказала она коту. — Пора.
Мария Ивановна встала, взяла сумку с самыми дорогими вещами и в последний раз обошла дом. В каждой комнате она останавливалась на минуту, как будто прощалась с близким другом.
У порога она обернулась. Дом стоял тихий, наполненный солнцем и воспоминаниями. На кухонном столе лежали ключи — новые хозяева заберут их завтра.
— Спасибо, — сказала она дому. — Спасибо за всё.
И вышла во двор, где её ждала Лена с продуктовыми сумками и виноватым выражением лица.
— Мам, я купила твой любимый чай и печенье «К кофе». И икру. Сегодня отметим твоё новоселье.
— Хорошо, доченька.
Они сели в машину. Мария Ивановна не обернулась — она знала, что если обернётся, то не сможет уехать.
— Мам, — тихо сказала Лена, когда они отъехали от калитки, — а можно я расскажу тебе кое-что?
— Конечно.
— Я вчера была у нотариуса. Оформляла покупку.
— И что?
— Покупатель — это я, мам.
Мария Ивановна обернулась к дочери с недоумением.
— Как это?
— Я купила наш дом, мам. Официально, по всем документам. А деньги... ну, в общем, я взяла кредит. Никто его сносить не будет.
— Но зачем? Ты же говорила...
— Я говорила то, что должна была говорить. Дом действительно старый, его нужно ремонтировать. Но я не могла допустить, чтобы его снесли. Я тоже там выросла, мам.
Мария Ивановна молчала, не зная, что сказать.
— А жить ты всё равно будешь у меня, — продолжала Лена. — Но по выходным мы будем приезжать туда с внуками. Они будут играть в том же дворе, где играла я. Яблоню оставим, и грядки тоже. А Рыжика... Рыжика не будем трогать.
— Леночка...
— И ещё, мам. Я хочу, чтобы ты научила внуков делать твои котлеты. И рассказала им про дедушку. И показала, где растут самые вкусные огурцы.
Мария Ивановна заплакала. Но это были совсем другие слёзы — тёплые, светлые.
— Только не говори им пока, — попросила Лена. — Пусть это будет наш секрет. На следующих выходных мы приедем туда «в гости к новым хозяевам».
Машина остановилась у многоэтажного дома, где жила Лена. Мария Ивановна вышла, держа на руках Мурзика, и посмотрела вверх, на окна новой квартиры.
— Знаешь что, Мурзик, — сказала она коту, — кажется, у нас будет два дома. Один — для будней, другой — для души.
А вечером, когда внуки укладывали её вещи в новый шкаф, самая младшая, Машенька, четырех лет, подбежала к ней и сказала:
— Бабуля, а мама говорит, что у тебя есть дом с яблоней и огурцами! Ты нас туда возьмёшь?
— Возьму, солнышко, — ответила Мария Ивановна. — Обязательно возьму.
И в её голосе не было ни грусти, ни сожаления. Была только радость оттого, что дом — их дом — будет жить дальше, наполняясь новыми голосами, новым смехом, новыми воспоминаниями.
А за окном, где-то в другом конце города, старый дом стоял тихий и терпеливый, ожидая выходных и возвращения своей семьи.
Читают прямо сейчас:
Спасибо, что дочитали до конца!
Я буду вам безмерно благодарна, если подпишитесь на мой канал и поставите лайк!