Архив полиции г. Екатеринбурга, дело №2247-К
Из показаний свидетеля Костиной Галины Петровны, 1968 г.р.:
"Я знаю, это звучит безумно. Но я чувствую свою дочь на расстоянии. Всегда чувствовала. Врачи говорят — материнский инстинкт. Психологи — тревожное расстройство. А я знаю правду. Между нами есть... связь. И она не рвется, даже когда Катя в трех тысячах километров от меня."
Галина проснулась в 3:47 утра. Не от звука, не от света — от ощущения, что что-то не так. Кожа покрылась мурашками, в груди поселился свинцовый комок. Она знала это чувство. Знала его слишком хорошо.
Катя в опасности.
Потянувшись к тумбочке, Галина набрала знакомый номер. Длинные гудки. Потом сонный голос дочери:
— Мам? Что случилось? Сейчас же четыре утра...
— Где ты?
— Дома, конечно. Сплю. Мам, у тебя опять...
— Не выходи из дома. Слышишь? Ни под каким предлогом.
— Ты серьезно? Мне на работу нужно, у меня важная презентация...
— Екатерина. — Галина произнесла полное имя дочери только в критических ситуациях. — Я не шучу. Останься дома.
Повисла тяжелая пауза. Катя знала мать тридцать два года. Знала, что спорить бесполезно.
— До вечера?
— До вечера.
Галина опустила трубку и уставилась в потолок. Десять лет назад такие разговоры заканчивались скандалами. Катя кричала о гиперопеке, требовала "нормальной матери", грозилась сменить номер телефона. Но потом случился тот день в Москве.
Катя тогда только устроилась в рекламное агентство, снимала крошечную квартиру в Медведково. Галина проснулась среди ночи с ощущением, что дочь тонет. Буквально тонет — она чувствовала воду в легких, холод, панику. Звонила полчаса, пока Катя не ответила.
— Я в порядке, мам. Просто принимаю ванну.
— Выйди из ванны. Сейчас же.
— Что? Мам, ты...
— ВЫЙДИ ИЗ ВАННЫ!
Катя выбралась, даже не выключив воду. Через минуту в квартире вспыхнул свет — замкнула проводка. Старый дом, влажность, искра... Если бы она осталась в железной ванне...
С тех пор дочь не спорила с материнскими предчувствиями.
Нить времени
Началось все, когда Кате исполнилось семь лет.
Галина тогда работала медсестрой в областной больнице, муж Сергей — на заводе. Обычная советская семья. Обычная жизнь. Пока в один майский день Галина не почувствовала, что Катя падает.
Она принимала пациентов, когда вдруг кольнуло под ребрами. Не боль — ощущение падения. Голова закружилась, в глазах потемнело. Галина выбежала из кабинета, не объяснив ничего удивленной пациентке, и помчалась в детский сад.
Катю снимали с дерева. Высокого, под четыре метра. Девочка висела на ветке, не в силах ни спуститься, ни удержаться дольше. Еще немного — и упала бы на асфальт.
— Как вы узнали? — спросила воспитательница. — Мы только собирались звонить...
Галина не ответила. Она не знала, как объяснить то, что сама не понимала.
Случаи повторялись. Когда Катя училась в школе, Галина просыпалась перед каждой контрольной, которую дочь не выучила. Чувствовала, когда та ссорилась с подругами, когда влюблялась, когда врала про оценки.
Сергей называл это женскими штучками и не обращал внимания. Пока не случилось то, что заставило его поверить.
Кате тогда было шестнадцать. Она поехала с классом в турпоход на Урал. Галина три дня металась по дому как сумасшедшая — что-то было не так. Что-то большое и страшное.
В четверг утром она почувствовала холод. Леденящий, пронизывающий до костей холод и... темноту. Полную, безнадежную темноту.
Галина вызвала такси и помчалась к турбазе. Четыре часа дороги, а она кричала водителю: "Быстрее! Быстрее!"
Катя упала в старую штольню. Провалилась сквозь гнилые доски, которыми завалили вход еще в советское время. Сидела на дне восьмиметровой ямы, с вывихнутой ногой, в ледяной воде. Кричала, но никто не слышал — группа ушла дальше по маршруту, не заметив пропажи.
Галина прибыла как раз в тот момент, когда поисковики собирались ехать по другому следу. Она подошла прямо к завалу и сказала:
— Она здесь. Под досками.
Спасатели сначала не поверили. Но Галина была так уверена, так настойчива, что они согласились проверить. Катю подняли через полчаса. Переохлаждение, травма, но живая.
Врач сказал: еще час в ледяной воде — и было бы поздно.
С тех пор Сергей перестал называть жену сумасшедшей.
Московские загадки
Катя поступила в московский вуз и уехала из Екатеринбурга. Галина думала, расстояние оборвет их странную связь. Но она только усилилась.
Теперь Галина просыпалась по ночам не только от тревоги за дочь, но и от ее эмоций. Она чувствовала, когда Катя сдавала экзамены, когда знакомилась с парнями, когда болела гриппом. Чувствовала за тысячу километров, словно они жили в одной комнате.
Самое странное — Катя тоже что-то чувствовала.
— Мам, — сказала она как-то во время телефонного разговора, — а у тебя вчера что-то болело? Спина? Я весь день ходила как старушка, а причины никакой не было.
У Галины вчера действительно прихватило спину на работе. Она подняла тяжелую пациентку и потянула поясницу.
— Это совпадение, — сказала Галина, но сама в это не верила.
Психолог, к которому она обратилась, выслушал ее рассказ и поставил диагноз: "Тревожно-депрессивное расстройство с соматическими проявлениями". Выписал антидепрессанты и посоветовал "отпустить взрослую дочь".
Галина попила таблетки неделю. Они помогали против тревоги, но не против... знания. Она по-прежнему чувствовала Катю. Может, даже ярче — как будто лекарства убирали помехи.
А потом случилось то, что заставило ее бросить попытки "лечиться".
Это было воскресенье в марте. Галина убиралась дома, когда вдруг почувствовала... мужскую ярость. Чужую, направленную на Катю. Темную, злобную, опасную.
Руки затряслись так, что Галина едва набрала номер дочери.
— Алло? — голос Кати был странный, настороженный.
— Где ты?
— В гостях. А что?
— У кого?
— У... у Димы. Мам, я потом перезвоню, ладно?
— Нет! Уходи оттуда. Сейчас же.
— Мам, ты не можешь...
— УХОДИ!
Галина кричала в трубку, но связь прервалась. Она трясущимися руками набирала номер снова и снова — не отвечал.
Через два часа позвонила Катя:
— Мам, — голос дрожал. — Ты была права. Я... я едва успела уйти. Он... он совсем другой, когда пьет. Если бы я осталась...
Галина не спросила подробностей. Главное — дочь была в безопасности.
Но вопросы множились. Как она могла почувствовать эмоции незнакомого мужчины? Почему связь с дочерью становилась все сильнее? И самое страшное — что, если однажды она почувствует то, что нельзя почувствовать живому человеку?
Семейные тайны
Ответы пришли неожиданно, после смерти бабушки Кати — материнской мамы.
Разбирая вещи покойной, Галина наткнулась на старую шкатулку с письмами. Почерк незнакомый, довоенный. Она прочла первую строчку и похолодела:
"Моя дорогая Анечка, опять я чувствую, что с тобой что-то не так. Сердце болит, словно разрывается. Пиши, милая, что случилось..."
Письма были адресованы бабушке Ане от ее матери, Галининой прабабушки Елизаветы. Датировались они 1940-ми годами, когда Аня работала в госпитале в Ленинграде, а Елизавета жила в деревне под Архангельском.
Галина читала и не верила глазам. В каждом письме — та же тревога, те же "предчувствия", те же точные попадания. Елизавета чувствовала, когда Аня голодала в блокаду, когда ее ранило осколком во время бомбежки, когда она влюбилась в хирурга Михаила.
"Береги себя, доченька. Вчера мне приснилось, что ты падаешь. Проснулась в холодном поту. Пиши скорее, что все хорошо..."
На следующий день после этого письма Аня действительно упала — поскользнулась на обледенелых ступенях госпиталя и сломала руку.
В самом конце шкатулки лежало письмо, датированное 1962 годом. Бабушка Аня писала своей матери незадолго до смерти той:
"Мамочка, не знаю, как тебе сказать. Вчера почувствовала, что с Галочкой что-то случилось. Она в детском саду подавилась конфетой, но воспитательница успела помочь. Я была на работе и ничего не знала, но сердце разрывалось от страха. Мне страшно, мама. Это передается по наследству, правда? Эта... способность?"
Галина помнила тот случай. Ей было четыре года, она едва не задохнулась от карамельки, но воспитательница вовремя похлопала по спине. Обычное детское происшествие. Но бабушка чувствовала это за пять километров...
В конце шкатулки лежал еще один документ — страница из дневника, написанная рукой прабабушки Елизаветы:
"1943 год, август. Поговорила с Матреной Степановной. Она тоже чувствует свою Дашу в Сталинграде. Говорит, в их роду это всегда было — женщины связаны невидимой нитью с детьми. Особенно с дочерьми. 'Это не болезнь, — сказала Матрена, — это дар. Тяжелый дар, но без него сколько детей бы не выжило?' Может, она права. Может, мы — не сумасшедшие, а хранительницы. Только как это объяснить врачам?"
Галина читала и плакала. Поколения женщин в их семье мучились теми же вопросами, той же тревогой, тем же непониманием окружающих. И все они чувствовали детей на расстоянии.
Но почему именно их род? И откуда эта способность?
След в прошлое
Галина начала копать глубже. Обратилась в архивы, разыскивала дальних родственников, восстанавливала генеалогическое древо.
След привел ее в Архангельскую область, в деревню Сосновка, где жили предки по материнской линии. Старая деревня, почти вымершая. Остались только несколько стариков да заброшенные дома.
Но местная библиотекарь Анна Павловна оказалась кладезем информации:
— Костины? Конечно помню. Странная была семья. Женщины у них... особенные. Всегда знали, что с родными происходит. Даже если те в других концах России жили.
— Откуда это у них? — спросила Галина.
Анна Павловна понизила голос:
— Говорили, что прабабка ваша, Марфа Костина, еще в позапрошлом веке целительницей была. Людей лечила, беду предсказывала. А началось это с трагедии...
История, которую рассказала библиотекарь, была страшной.
В 1891 году в деревне случился пожар. Сгорела половина домов, погибло много людей. Марфа Костина потеряла в огне двоих сыновей — младенцев-близнецов. Горе было так велико, что женщина словно сошла с ума. Неделями сидела на пепелище, разговаривала с мертвыми детьми, утверждала, что чувствует их.
А потом начала чувствовать живых.
Сначала только своих детей — оставшихся дочерей. Знала, когда они болели, когда попадали в беду, когда радовались. Потом способность распространилась на внуков, правнуков...
— Говорили, — шепотом добавила Анна Павловна, — что Марфа после смерти сыновей ходила к лесной ведьме. Просила вернуть детей. Та не смогла, но дала другое — связь с живыми, чтобы больше никого не потерять.
— Вы верите в это?
— А вы разве не чувствуете свою дочь?
Галина промолчала. Она приехала в Сосновку скептиком, а уезжала с ощущением, что наконец поняла суть происходящего.
Но понимание не принесло облегчения. Наоборот — стало страшнее.
Потому что, согласно семейным преданиям, способность не только передавалась по наследству, но и усиливалась с каждым поколением. А у Кати недавно родилась дочка. Маленькая Аня, названная в честь прабабушки.
Что, если цепочка не прервется? Что, если и Катя начнет чувствовать свою дочь так же остро? А малышка Аня — своих будущих детей?
Сколько поколений женщин обречены на эту тревогу, на эту невидимую связь, которая не дает покоя ни днем, ни ночью?
Разрыв
Катя позвонила в воскресенье вечером. Голос был усталый, измученный:
— Мам, мне нужно с тобой поговорить.
— Что случилось?
— Аня вчера температурила. Ничего серьезного, обычная простуда. Но я... я проснулась от того, что мне самой стало плохо. Болела голова, ломило кости. А у нее как раз начинался жар.
Галина закрыла глаза. Началось. Катя тоже чувствует.
— Это совпадение...
— Мам, не ври. Я помню твои звонки, твои предчувствия. У меня теперь то же самое?
— Возможно.
— Я не хочу! — Катя заплакала. — Понимаешь? Я не хочу всю жизнь мучиться тревогой за дочь! Не хочу просыпаться по ночам от ее эмоций! Это же ненормально!
— Это наша семья, Катенька. Наш... дар.
— Какой дар? Это проклятие! Мам, нужно что-то делать. Нужно это остановить.
Галина молчала. Она думала о том же, но не знала, как разорвать цепь, которая тянулась через поколения.
— Мам, — голос Кати стал тише, — а что если... что если мы просто перестанем? Не будем обращать внимания на предчувствия, не будем звонить, не будем проверять?
— Тогда кто-то может погибнуть.
— А может, и нет! Может, мы преувеличиваем? Может, люди и без наших предчувствий прекрасно живут?
Галина хотела согласиться. Хотела поверить, что можно просто "выключить" эту способность, жить нормальной жизнью. Но она помнила слишком много случаев, когда ее тревога спасала Катину жизнь.
— Попробуем, — сказала она наконец. — Месяц не будем друг другу звонить с предчувствиями. Посмотрим, что получится.
Катя облегченно вздохнула:
— Договорились. Никаких звонков среди ночи, никаких "не выходи из дома", никаких...
Она не договорила. Связь прервалась.
Галина перезванивала полчаса — не отвечал. Тревога нарастала с каждой минутой. Что-то случилось. Что-то плохое.
Но они же договорились не звонить с предчувствиями...
Цена молчания
Катя не выходила на связь три дня. Галина металась по квартире, не находя себе места. Она чувствовала дочь — живую, но... другую. Будто что-то изменилось, что-то сломалось.
В среду утром позвонил Дима, Катин муж:
— Галина Петровна, вы не знаете, что с Катей? Она какая-то... странная. Молчит, на вопросы не отвечает. С Аней играет механически, будто ее мысли где-то далеко.
— Она больна?
— Не знаю. Вроде нет. Но ведет себя как... как будто что-то потеряла.
Галина знала, что потеряла Катя. Связь. Пытаясь от нее избавиться, дочь оборвала не только тревогу и предчувствия, но и саму способность чувствовать. Теперь она была как слепая, лишенная важного органа чувств.
В пятницу Катя позвонила сама:
— Мам, — голос был глухой, безжизненный, — у меня не получается.
— Что не получается?
— Не чувствовать Аню. Я понимаю, что она рядом, вижу ее, но... не чувствую. Как будто между нами стеклянная стена. Это ужасно.
— Катенька...
— Мам, а что если что-то случится, а я не пойму? Что если ей будет плохо, а я буду думать, что все нормально? Раньше я всегда знала, когда с ней что-то не так, а теперь...
Катя заплакала. Галина слушала рыдания дочери и понимала: попытка разорвать связь провалилась. Нельзя просто "выключить" то, что заложено в генах, что передается через поколения.
— Давай попробуем по-другому, — сказала Галина.
— Как?
— Не бороться с этим, а принять. Но научиться контролировать. Использовать способность только в критических ситуациях.
— Думаешь, получится?
— Попробуем.
Новые правила
Они выработали систему. Галина и Катя договорились звонить друг другу с предчувствиями только в случае реальной опасности. Мелкие тревоги — переживать молча. Обычные эмоции — игнорировать.
Поначалу было трудно. Галина просыпалась от Катиной усталости после бессонной ночи с Аней, от ее раздражения на мужа, от грусти по поводу лишних килограммов. Но заставляла себя не звонить. Это не опасность — это жизнь.
Катя тоже училась. Когда Аня плакала без видимой причины, Катя не паниковала, а проверяла обычные вещи: не голодна ли дочка, не болит ли живот, не режутся ли зубы. В большинстве случаев причина находилась быстро.
Но иногда...
Иногда тревога была настолько сильной, что игнорировать ее было невозможно.
Как в тот день в октябре, когда Галина проснулась от ощущения, что Катя не может дышать. Буквально задыхается. Она сразу позвонила:
— Что происходит?
— Мам, — Катя говорила с трудом, — я не знаю. Аня спит, Дима на работе, а мне... мне плохо. Грудь сдавливает, воздуха не хватает.
— Вызывай скорую.
— Но я же...
— ВЫЗЫВАЙ!
У Кати оказался сердечный приступ. В тридцать два года, без видимых причин. Врачи сказали: стресс, недосып, гормональные изменения после родов. Но если бы не привезли вовремя...
— Мам, — сказала Катя из больничной палаты, — я больше не буду жаловаться на нашу связь.
Галина кивнула. Она тоже поняла: способность чувствовать друг друга — не проклятие. Это защита. Древняя, передающаяся через поколения система раннего предупреждения, которая помогает семье выживать.
Но у каждого дара есть цена.
Передача эстафеты
Ане исполнилось три года, когда Катя почувствовала это впервые.
Дочка играла в песочнице во дворе, Катя сидела на лавочке и читала. Вдруг кольнуло в груди — не боль, а какое-то предчувствие. Катя подняла голову.
Аня тянулась к большому камню, который мальчик постарше катал по песочнице. Еще секунда — и камень упадет ей на ногу.
— Аня! — крикнула Катя.
Девочка отскочила. Камень упал именно туда, где секунду назад была ее нога.
— Мама, — удивленно сказала Аня, — а почему я отскочила? Я не хотела, но что-то мне сказало...
Катя похолодела. Началось. И раньше, чем она ожидала.
Вечером она позвонила матери:
— Мам, кажется, Аня тоже...
— Чувствует опасность?
— Да. Но это же рано? Мне было семь, когда началось.
— Способность усиливается с каждым поколением, — тихо сказала Галина. — Я это поняла, когда изучала семейную историю. У прабабушки проявилось после тридцати, у бабушки — в двадцать пять, у меня — в двадцать два. У тебя — в семнадцать. А теперь у Ани в три года.
— Что это значит?
— Что нашему роду нужна особая защита. И природа ее дает.
Катя молчала, переваривая информацию.
— Мам, а что будет с внучкой Ани? Способность проявится в год? А с правнучкой — с рождения?
— Не знаю, — честно ответила Галина. — Но знаю другое: каждая из нас спасла жизнь своих детей не один раз. Может, в этом и есть смысл?
Архив полиции г. Екатеринбурга, дело №2247-К
Из дополнительных показаний свидетеля Костиной Галины Петровны:
"Я понимаю, что мой рассказ звучит невероятно. Но я прошу вас проверить факты. Случай с Катей в штольне — 1993 год, турбаза 'Уральская', спасательная операция. Случай с проводкой в Москве — 2008 год, дом на улице Полярной, вызов электриков экстренной службы. Случай с сердечным приступом — 2019 год, больница имени Семашко, история болезни.
Все документы существуют. Все факты можно проверить.
Я не знаю, как это работает. Не знаю, почему именно наша семья. Знаю только, что это есть. И что благодаря этому мои дочь и внучка живы.
А вчера я снова проснулась от тревоги. Катя в Москве, Аня в детском саду, но я чувствую — что-то не так. Что-то приближается. Что-то большое и страшное.
Может, поэтому вы меня и спрашиваете? Может, случилось то, чего я так боялась?"
Дело закрыто. Показания приобщены к материалам расследования исчезновения Екатерины Костиной. Поиски продолжаются.
Постскриптум
Из записи телефонного разговора, сделанной автоответчиком Галины Костиной 15 марта ХХХХ года в 03:47
Буду вам благодарна если поставить лайк и подпишитесь на канал! Это очень важно для меня!
Вам будет интересно прочесть:
