Книги об авиации, а особенно воспоминания авиационных конструкторов, в которых взгляд на события изложен «от первого лица» — неисчерпаемая кладезь знаний об истории развития советской авиации. Но у кого в наше время есть время читать многостраничные книги (или слушать многочасовые аудиокниги)? Поэтому я решил с помощью нейросети попробовать сократить книгу Александра Сергеевича Яковлева «Цель жизни. Записки авиаконструктора», чтобы можно было быстро в общих чертах ознакомиться с биографией великого советского создателя самолётов. Разумеется, сохранив авторский стиль изложения. С помощью той же нейросети я сделал и иллюстрации на основе фрагментов того же текста.
Вступление
Осенью 1934 года, на открытом партийном собрании авиационного завода имени Менжинского, где я вместе с лётчиком-испытателем Юлианом Пионтковским проходил партийную чистку, в зал неожиданно вошёл Алексей Максимович Горький — только вернувшийся из Сорренто, с тюбетейкой на голове и сигаретой в пальцах. Он сел рядом, пожал мне руку, будто мы давно знакомы, и, заметив моё волнение, успокоил: «Вы посмотрите, как приветствуют вашего приятеля — и вы не волнуйтесь». Горький в то время ездил по заводам, встречался с рабочими, внимательно всматривался в лица, пытался понять суть времени. После этой встречи он предложил мне написать очерк «Становление советского инженера» для своего альманаха — с этого и началась история этой книги.
Не раз я пытался выполнить поручение Алексея Максимовича Горького — рассказать о становлении советского инженера, но напряжённая конструкторская работа, особенно в военные и послевоенные годы, не оставляла времени. Лишь спустя много лет, урывками, по вечерам, я начал записывать воспоминания, часть которых впервые опубликовал в 1957 году в «Юности», а затем вышли и «Рассказы авиаконструктора». За полвека работы в авиации я был свидетелем того, как от первых перелётов через океан мы пришли к реактивным лайнерам и межконтинентальным трассам, к рекордам и космосу, где нашими летательными школами воспитаны герои-космонавты. Но труднейшим экзаменом для всей нашей авиации стала Великая Отечественная война, в которой сражения начинались задолго до фронта — в конструкторских бюро и заводских цехах. И как писал Илья Эренбург: «Когда очевидцы молчат — рождаются легенды», — я тоже почувствовал, что должен рассказать о виденном и пережитом.
Мне посчастливилось многие годы принимать участие в создании оборонной мощи нашей страны — от обсуждений в ЦК и Ставке до напряжённой работы в конструкторских бюро, где рождались крылья Родины. Путь этот был нелёгким — всё приходилось строить с нуля, учиться на ошибках, прокладывать дороги в будущее ценой тяжелейших усилий и жертв, и потому я решил сохранить в своих воспоминаниях подлинный дух времени, с его наивностью и энтузиазмом, чтобы молодёжь понимала: за великими свершениями, за ракетами и самолётами стояли не только расчёты и чертежи, но и вера, труд, самоотречение целого поколения, которое через лишения и подвиг пронесло любовь к Родине.
Я не историк, и моя книга — не архивное исследование, а живые воспоминания конструктора и свидетеля становления советской авиации. Я пишу о том, что сам видел, в чём участвовал, с кем работал — от первых шагов авиамоделиста до поста генерального конструктора и заместителя министра, пройдя путь, полный радостей творчества, неудач, побед и поражений, но всегда с одной целью — служить Родине, партии и народу, ведь каждый самолёт, созданный нашим коллективом, — это плод общего труда и духа эпохи, о которой я стараюсь рассказать откровенно и по-человечески, с верой в то, что такие воспоминания помогут потомкам лучше понять не только технику, но и людей, стоявших у её истоков. Об этом и книга.
Январь 1987 года.
Детские годы
Поскольку я взялся за воспоминания, мне, видимо, не избежать традиционного начала — с детства, а то и с родословной, как это делали мастер эпохи Возрождения Бенвенуто Челлини, маршал Г.К. Жуков или генерал А.А. Игнатьев. Однако, прежде чем рассказать о своём деде, позвольте на шаг забежать вперёд: меня часто спрашивают, как стать конструктором, и я вспоминаю, как по-разному пришли в авиацию такие разные люди, как Туполев, Ильюшин, Поликарпов и Микоян — с разным происхождением, судьбами и образованием, но всех их объединяло одно: железная воля, чувство ответственности, талант организатора, беззаветная преданность делу и готовность всю жизнь работать, не зная покоя — именно это, а не только врождённые способности, и делает человека настоящим конструктором.
Конструкторское призвание я не мог унаследовать от предков: они были далеки от техники, а в их время не существовало ни самолётов, ни автомобилей. Однако, обнаружив старинное церковное свидетельство, я проследил свою родословную до прадеда — крепостного крестьянина с берегов Волги, узнал, что дед имел свечную лавку и освещал Большой театр, а отец служил в нефтяной фирме Нобелей. С раннего детства мать, Нина Владимировна, твёрдо твердила, что я стану инженером, и, быть может, потому, что я, заворожённо наблюдая за точильщиками или разбирая свои игрушки, уже тогда проявлял ту самую страсть к технике, что и определила мою дальнейшую судьбу.
Впервые увидев аэроплан в пятилетнем возрасте, я не испытал никакого волнения — будущий конструктор во мне ещё спал. Но в девять лет, поступая в школу, впервые столкнулся с несправедливостью: в казённую гимназию не приняли из-за одной четвёрки, а ведь даже с тройками брали дворян и чиновников — пришлось идти в частную гимназию П.Н. Страхова, одно из лучших учебных заведений Москвы, где и прошли мои детские и юношеские годы. Здание её, некогда пристроенное к дому Мамонтова, дышало историей — в нём пел Шаляпин, писали декорации Врубель и другие художники. Вся наша гимназическая жизнь, с уроками в кабинетах с чучелами и гипсами, со зразами в столовой, с «Камчаткой» на задних партах и почтением к первым, запечатлелась во мне навсегда, как тёплый и живой образ ушедшей эпохи.
Все девять школьных лет я учился с охотой, особенно любил историю, географию и литературу, а не математику и физику, хотя именно они стали основой моей будущей профессии. Я увлекался техникой, занимался в радио-, авиамодельном и планёрном кружках, редактировал школьный журнал, играл в драмкружке, любил рисование — мама поощряла это, и умение изображать задуманное пригодилось мне как конструктору. Школа с её талантливыми педагогами, как Андрей Кузьмич Голубков, прививший вкус к точности, и Виктор Октавианович Блажеевич, открывший для нас географию через Джека Лондона, помогла каждому из нас — будь то будущим инженерам, артистам или учёным — раскрыть и направить свои дарования.
Уроки истории у Зои Николаевны, приносившей в класс древнее оружие, модели храмов и предметы быта первобытного человека, навсегда остались в памяти: она сумела пробудить в нас живой интерес к прошлому — мы рисовали, мастерили саркофаги, издавали журнал и даже отправились с ней в незабываемую экскурсию по старой Москве, через Стрелецкий переулок, Лубянку и Никольскую улицу к Красной площади, где среди булыжников, трамвайных рельс, фонтанов и икон в часовне у Иверских ворот, среди нищих и ярмарочной сутолоки перед нами оживали история и город, а на обратном пути через Охотный ряд, Неглинную и Трубную с её птичьим базаром дорога домой казалась волнующим продолжением удивительного школьного путешествия.
Наша семья жила в тесной квартирке на 2-й Мещанской, рядом с шумной Сухаревкой, где кипела торговля, а дважды в неделю улица превращалась в оживлённый базар, наполненный запахом укропа и голосами огородников. Дворы были грязны и гудели от складской суеты, а старая Москва, с её булыжными улицами, керосиновыми фонарями, водовозами и извозчиками, осталась в памяти как шумный, пёстрый, пахнущий пылью и яблоками город, где появление первых автобусов «Лейланд» в 1924 году казалось чудом. Теперь же передо мной другой облик столицы: Москва с широкими магистралями, гранитными набережными, великолепным метро, новым университетом и архитектурными ансамблями, и я, коренной москвич, люблю её — прежнюю и нынешнюю.
О границах Москвы того времени можно судить по тому, что конечными станциями трамвая № 6 были Сокольники и Петровский парк, а там, где сейчас стадион «Динамо» с каменными зданиями, стояли скромные дачные домики. Исключением был Петровский дворец и загородные рестораны «Стрельна» и «Мавритания», где московские кутилы слушали пение цыган, но многих тогдашних достопримечательностей — Сухаревой башни, Красных ворот, старых бульваров с вековыми деревьями — сегодня уже нет, так как они были разрушены в XX веке без нужды, хотя могли бы украшать столицу.
В детстве я читал запоем, главным образом приключенческую литературу — «Всадник без головы», «Кожаный чулок», «Последний из могикан», знакомился с индейскими обычаями и историей Америки, узнал, почему Новый Свет назвали в честь Америго Веспуччи, а в 11 лет прочитал всего Жюля Верна, чьи романы разожгли во мне интерес к технике. Особенно любил французских писателей Луи Буссенара и Жаколио, погружаясь в их описания природы и обычаев, а также много читал по истории, что пробуждало любовь к России и гордость за великих полководцев и ученых, таких как Ломоносов, Попов и Менделеев. Книги учили мечтать, вдохновляли к действиям, а гимназическая библиотека с заботливой учительницей поддерживала мой интерес, несмотря на ночные бдения с книгой до четырёх утра и строгость матери, заставлявшей ложиться спать — именно эта страсть к чтению оживляла скучную школьную жизнь.
Семнадцатый год взорвал монотонность гимназической жизни и перевел школу на новый путь: свержение царизма потрясло родителей и весь город — 28 февраля 1917 года газеты не вышли, Москва была охвачена слухами и митингами, Красная площадь и Тверская заполнились толпами с красными флагами, на памятниках появлялись революционные лозунги, а после отречения Николая II и создания Временного правительства улицы кипели волнением, бастовали предприятия, срывали двуглавых орлов, студенты с винтовками вели арестованных полицейских, и даже артисты цирка выходили на улицы с животными, украшенными революционными лозунгами — весь город жил в ожидании и переменах.
Энтузиазм москвичей быстро угас — в городе начались беспорядки, стрельба и грабежи, в том числе из винных подвалов фирмы «Депре», поэтому вино рекой лилось по улицам, люди пили до смерти, а на Сухаревской площади разграбили торговые палатки и магазины. В гимназии учителя и родители митинговали, создавались советы и родительские комитеты, а ученики жаловались на трудности учёбы и стояли в очередях за хлебом — весна 1917-го прошла в собраниях и митингах, а летом и осенью вспыхнули волнения и забастовки против войны и голода. Хотя мне тогда было всего 11, домашние разговоры и уличная жизнь оставили в памяти яркую, хоть и сумбурную картину тех бурных дней.
25 октября (7 ноября по новому стилю), когда в Петрограде шла Октябрьская революция, в Москве жизнь казалась обычной: школы работали, очереди за хлебом тянулись к магазинам, театры продолжали показывать спектакли, а мальчишки-газетчики выкрикивали свежие новости. Однако с 26 октября газеты перестали выходить, по городу разносились слухи о вооружённом восстании, по ночам слышалась стрельба, улицы погрузились во мрак, жители запирались в квартирах, боясь выйти, а связь и телефоны почти исчезли. Лишь к 3 ноября стрельба утихла, и люди снова заполнили улицы, возвращаясь к жизни после напряжённых дней.
Мы с друзьями прошлись по Москве, увидев следы боёв у Никитских ворот — выгоревший восьмиэтажный дом, груды обломков и окопы на Тверской, заколоченные магазины и орудия на Скобелевской площади. На Красной площади собирались толпы, слушая рассказы о боях, когда с 28 октября по 3 ноября рабочие и солдаты очистили Кремль от юнкеров, а 8 ноября хоронили павших в братских могилах. Под стенами гимназии висели плакаты с призывами голосовать за большевиков, торговля и учёба постепенно возобновлялись. Но холод и голод не отпускали Москву, семьи скученно топили буржуйки, закрывались на ночь под охраной домкома, а хлеб выдавали по карточкам. Так мы жили в эти суровые времена.
Единственным кормильцем был отец, и, получив скромные пайки от конторы Нефтесиндиката, мы решили, что я тоже должен работать. По его знакомству я устроился курьером в Главтоп — учреждение по распределению нефти, дров, угля и торфа, а вскоре стал конторским учеником в архиве под руководством Ревекки Соломоновны Соловейчик, которая познакомила меня с дыроколом, шилом и нитками, и я весь день перетаскивал и подшивал папки. В обед я пил чай с сахарином и лепёшками из кофейной гущи, слушая мистические байки об попрыгунчиках-убийцах и вампирах. Но затем неожиданно получил пост секретаря, оклад и уважение коллег. Я носился по запутанным коридорам с капающей из труб буржуек смолой и заработал щедрый паёк – гусь и полпуда глюкозы вызвали триумф дома. За год до окончания школы я оставил службу, чтобы не рисковать аттестатом, и всё своё время уделял учёбе, работе в учкоме и мечтам об авиации.
Остальные части доступны по ссылке:
Теперь вы знаете немного больше, чем раньше!
Подписывайтесь на канал, ставьте лайк!