Последний ход
Преображение Дмитрия Алешина было мгновенным и полным. Из кабинета Лобанова вышел не сломленный, одержимый неудачник, а человек, нашедший точку опоры. В его глазах горел холодный, ясный огонь. Пустота, выжженная поражением, заполнилась ледяной уверенностью. У него был план. Впервые за все это время не Чернов, а он был архитектором событий.
«Мне нужен ордер на баллистическую экспертизу пистолета детектива Новикова, — его голос в кабинете Лобанова звучал твердо, без тени сомнения. — И ордер на арест Анатолия Чернова по новому обвинению. В умышленном убийстве».
Лобанов, ошеломленный этим внезапным перерождением, смотрел на своего подчиненного. Безумная теория о подмене пистолетов, еще час назад казавшаяся бредом отчаявшегося человека, теперь, соединенная с железной юридической логикой об отсутствии двойной опасности, обрела вес и форму. Это был рискованный, почти авантюрный ход, но это был ход. Единственный возможный.
«Ты его получишь, — медленно произнес Лобанов, понимая, что становится свидетелем чего-то невероятного. — Ты получишь все, что тебе нужно».
Получение ордера оказалось на удивление простым. Дмитрий изложил судье свою новую позицию сухо и по-деловому. Смерть Елены Черновой создавала новый состав преступления. А гипотеза о подмене пистолетов, пусть и казавшаяся дикой, была достаточным основанием для проведения экспертизы оружия покойного офицера в рамках расследования нового дела.
Сама экспертиза проходила в стерильной тишине баллистической лаборатории. Дмитрий стоял за стеклом, наблюдая, как техник в белом халате закрепляет в тисках «Глок» детектива Новикова. Он не дышал. Вся его теория, все его будущее зависело от микроскопических царапин, оставленных в стволе этого пистолета. Техник произвел тестовый выстрел в специальную емкость. Затем он извлек пулю и поместил ее под сравнительный микроскоп, рядом с другой пулей — той самой, что полгода назад была извлечена из стены в гостиной Чернова.
На большом мониторе появились два изображения. Две развертки поверхности пуль, испещренные уникальным узором из бороздок и полей. Техник медленно вращал одно из изображений, совмещая его с другим. Линии начали сходиться. Бороздка к бороздке, царапина к царапине. Они слились в один-единственный, безупречный узор. Как две части одного целого.
«Стопроцентное совпадение», — произнес техник своим будничным голосом, не осознавая, что только что перевернул мир.
У Дмитрия подогнулись колени. Он оперся рукой о стекло. Вот оно. Материальное доказательство. «Дымящийся пистолет», который все это время был спрятан на самом видном месте. Теперь у него было все. Но ему было нужно нечто большее, чем просто победа в суде. Ему нужно было услышать это от самого Чернова. Ему нужно было увидеть, как рухнет его маска.
Он не стал вызывать Чернова повесткой. Он поехал к нему сам. Один, без группы захвата. Подъехав к знакомому дому-крепости, он не чувствовал прежнего трепета. Он приехал сюда не как проситель и не как жертва. Он приехал как игрок, готовый сделать последний ход в затянувшейся партии.
Он позвонил в дверь. Через несколько секунд из динамика раздался спокойный, чуть удивленный голос Чернова:
«Дмитрий? Неожиданно. Чем могу быть полезен?»
«Я думаю, нам нужно поговорить, Анатолий Игоревич. В последний раз», — ответил Дмитрий.
Наступила пауза. Дмитрий знал, что Чернов видит его на мониторе своей системы безопасности. Видит его спокойное лицо, его уверенную позу. И это любопытство, эта гордыня гения, который не может поверить, что его переиграли, заставит его открыть дверь.
«Входите. Дверь не заперта», — прозвучало из динамика.
Дмитрий вошел в холодный, идеальный холл. Чернов ждал его в гостиной. Он сидел в кресле с книгой, рядом стоял бокал с виски. Он был воплощением спокойствия и контроля.
«Надеюсь, это не займет много времени, — сказал он, откладывая книгу. — У меня сегодня билеты в оперу».
«Это займет ровно столько, сколько нужно», — Дмитрий подошел и сел в кресло напротив, не дожидаясь приглашения.
Он молча смотрел на Чернова, давая тишине сделать свою работу. Впервые за все время их знакомства Чернов выглядел слегка… озадаченным. Он ожидал увидеть сломленного прокурора, но перед ним сидел равный.
«Вы гений, Анатолий, — начал Дмитрий тихо, почти восхищенно. — Ваш план был произведением искусства. Он был почти безупречен. Я провел месяцы, изучая его. Каждая деталь, каждая мелочь — все было на своем месте».
Чернов слегка улыбнулся, принимая комплимент.
«Почти?»
«Почти, — кивнул Дмитрий. — Вы позволите, я расскажу вам вашу историю так, как я ее теперь вижу? Чтобы проверить, все ли я правильно понял».
Не дожидаясь ответа, Дмитрий начал говорить. Он рассказывал не как прокурор, а как искусствовед, описывающий полотно великого мастера.
«Вы узнали об измене жены. Но вместо банальной ярости вы увидели в этом задачу. Инженерную задачу. Вы купили себе точно такой же пистолет, как у ее любовника, детектива Новикова. В тот вечер вы выстрелили в Елену из своего пистолета. А затем стали ждать. Вы знали, что Новиков приедет на вызов первым. Вы знали, что он будет в ярости. Вы спровоцировали его, и в суматохе, в его аффективном состоянии, вы подменили пистолеты. Это было гениально. Вы отдали полиции его "чистый" пистолет, а он, сам того не зная, забрал с собой ваше орудие убийства».
Улыбка медленно сползала с лица Чернова. Он больше не смотрел на Дмитрия свысока. Он смотрел на него как на равного соперника, который внезапно разгадал его сложнейший этюд.
«Это интересная теория, Дмитрий, — сказал он, все еще пытаясь сохранить контроль. — Очень кинематографичная. Но это лишь теория. У вас нет доказательств самой подмены. Никто этого не видел».
«Верно, — согласился Дмитрий. — Никто не видел. И я бы никогда не смог этого доказать. Если бы не одно "но". Вы знаете, что мы провели новую баллистическую экспертизу? Мы сравнили пулю из стены вашего дома с пистолетом Новикова, который лежал в хранилище вещдоков после его самоубийства. Как вы думаете, каков был результат?»
Дмитрий смотрел, как в глазах Чернова гаснет последний огонек уверенности. Инженер молчал.
«Они совпали, Анатолий. Стопроцентное совпадение. Теперь у нас есть орудие убийства».
Чернов на мгновение закрыл глаза. Он проиграл. Он это понял. Но он все еще не видел капкана целиком.
«Даже так, — он открыл глаза, и в них был вызов. — Даже если это правда. Принцип двойной опасности. Меня уже судили по этому делу. И оправдали. Вы не можете судить меня дважды за одно и то же».
И тут Дмитрий сделал свой последний, матовый ход. Он наклонился вперед, и его голос стал почти шепотом.
«Вы правы. Не могу. Вас судили за покушение на убийство. И оправдали, потому что ваш план сработал идеально. Но вы совершили одну ошибку. Одну-единственную трещину вы создали сами, уже после суда. Вы были так уверены в своей неуязвимости, что сами отдали приказ отключить жену от аппарата жизнеобеспечения».
Он сделал паузу, давая Чернову в полной мере осознать смысл сказанного.
«Теперь она мертва. А это, Анатолий, уже совсем другое преступление. Это — умышленное убийство. И по этому обвинению вас еще не судили. У нас новое дело. И в этом новом деле у нас есть орудие убийства, которое прямо указывает на то, что пуля была выпущена из пистолета, который вынесли из вашего дома. Шах и мат, Анатолий».
Наступила полная тишина. Было слышно лишь, как тикают старинные часы на каминной полке. Чернов смотрел в пустоту. Его идеальный мир, его безупречная конструкция рухнула из-за одной переменной, которую он не учел. Он недооценил не ум прокурора. Он недооценил живучесть своей жены.
Он медленно встал, подошел к бару, налил себе еще виски.
«Вы нашли ее, Дмитрий, — сказал он глухим голосом, глядя на свой бокал. — Ту самую трещину…»
Он осушил бокал и повернулся к Дмитрию. На его лице больше не было маски. Была лишь безграничная усталость и горькое уважение.
«Да. Это сделал я. Именно так, как вы и рассказали».
Это было признание. Не раскаяние. Не мольба о прощении. А констатация факта. Последнее слово в проигранной партии.
Дмитрий молча достал телефон и нажал кнопку вызова.
«Группа, можете входить».
Когда в дом вошли полицейские, Чернов не оказал сопротивления. Он спокойно протянул руки для наручников, словно надевал дорогие запонки. Он проиграл, но даже в поражении сохранил свое ледяное достоинство.
Дмитрий вышел из дома и вдохнул прохладный ночной воздух. Он не чувствовал эйфории победителя. Он не чувствовал радости отмщения. Он чувствовал лишь огромную, всепоглощающую пустоту. Все было закокончено. Он победил. Но он смотрел на свое отражение в темном стекле лимузина, на котором увозили Чернова, и не узнавал уставшего, повзрослевшего на десять лет человека, который смотрел на него в ответ. Он нашел трещину в чужом плане, но что-то треснуло и внутри него самого. И он знал, что эта трещина уже никогда не затянется.
