— Ну что ты мучаешься, Жанночка! — голос сестры плыл по проводам, сладкий и липкий, как мед с ядом. — Сдавай Кирюше, он же свой. Золотой мальчик.
Жанна прижимала трубку к уху, а свободной рукой гладила новенькую скатерть — белую, хрустящую от крахмала. Как саван. Мысль мелькнула и исчезла, но холодок остался.
Жанна держала телефон между плечом и ухом, одновременно разглаживая руками скатерть на кухонном столе. Новенькая скатерть, как и всё в этой квартире — свежевыкрашенные стены цвета топленого молока, паркет, блестящий словно каток, мебель, которую они с Максимом выбирали месяцами, мечтая о возвращении.
— Лена, мы хотели договор... надежных людей… Договор, залог, все как положено...
— Договор! — сестра смеялась, но смех звучал как стук костей. — С племянником договор! Кирюша можно сказать сирота. Жена укатила с любовником за границу, а он с малышом остался. А ты про бумажки!
Шипение сигареты в трубке. Лена всегда курила, когда лгала. Жанна знала это с детства, но почему-то как-то забыла об этом во время разговора.
— Максим против...
— Максим! Максим! — голос стал колючим. — А где сердце? Мальчик платить будет, ребенок трехлетний... Вам что, квартира дороже семьи?
Жанна закрыла глаза. В висках стучало. Два года командировки впереди, контракт подписан, билеты куплены. Максим уже упаковывал чемоданы в спальне, бормоча что-то недовольное про "семейные обязательства". А квартира действительно стояла пустая, как музейная экспозиция — красивая и мертвая.
За окном дождь превратил мир в акварель. Размытые контуры, смазанные краски. Жанна смотрела на свое отражение в стекле — чужое, нерешительное лицо.
— Ладно. На месяц. Пока не найдет постоянное жилье.
— Умница! — в голосе Лены зазвучало торжество охотника, загнавшего дичь. — Кирюша такой благодарный! Будет беречь как зеницу ока! Как к своему относиться.
После разговора Жанна долго стояла у окна, глядя на серое небо. Что-то внутри сжималось тревожным комком, но она гнала прочь дурные мысли. Свои люди, кровь от крови. Неужели нельзя довериться семье?
— С кем говорила? — Максим появился в дверях с двумя чемоданами.
— С Леной. Решили сдать квартиру Кириллу.
Максим поставил чемоданы и медленно повернулся к жене. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость.
— Жанна, мы же договорились...
— Он же племянник, — она не смотрела на мужа. — С маленьким ребенком. Лена говорит, временно, пока не устроится.
— Временно, — повторил муж, и слово повисло в воздухе как приговор.
Дождь стучал по стеклу словно отбивал пальцами только одному ему известную музыку. Предупреждал. Но Жанна не умела читать знаки. Она еще не знала, какой ценой обернется эта потребность быть хорошей сестрой и доброй тетей. Не знала, что через два года, стоя на пороге родной квартиры, потеряет дар речи от того, что увидит.
Первые трещины
Кирилл явился в дождливый вторник — высокий, улыбчивый, с огромными глазами Тимура на руках. Мальчик жался к отцу, изучая малознакомую тетю.
— Ну вот и мы! — улыбка племянника была слишком белой, слишком уверенной. — Спасибо, тетя Жанна. Реально выручаете.
Вещей оказалось море. Чемоданы, коробки, велосипед, мешки игрушек — словно они переезжали навсегда.
— Надолго собрался, — буркнул Максим, когда племянник ушел за очередной партией багажа.
— С детьми всегда много барахла, — оправдывалась Жанна, но что-то внутри дрогнуло.
Первый месяц летел как сон. Кирилл переводил деньги — меньше рыночной цены, но кто же торгуется с семьей? Присылал фотографии: сияющая кухня, аккуратные кровати, Тимур рисует за детским столиком. Картинка идеальной жизни.
— Видишь, как устроились! — ликовала Лена. — А ты сомневалась!
Но уже через месяц начались жалобы. Кран подтекает. Розетка искрит. Ручка шкафа отвалилась.
— Новый ремонт! — возмущался Максим. — Откуда поломки?
— Техника, — философски отвечал Кирилл. — А с ребенком всякое случается. Кстати, диван жестковат. Тимур плохо спит. Может, поменять?
В груди у Жанны рос холодный комок, но она гнала дурные мысли. Не мелочиться. Не жадничать. Ребенок растет, ему нужен комфорт.
К зиме деньги стали приходить с опозданием. Неделя, две, месяц.
— Кризис, — объяснял Кирилл. — Зарплату задерживают. Доплачу обязательно, с процентами.
Процентов не было. Потом исчезли и деньги.
— Я же временно! — говорил племянник, когда Максим решился на разговор. — Пока не встану на ноги. Вы же не обнищаете? А мне каждая копейка… Ребенка надо поднимать.
— Полтора года уже почти живет в нашей квартире, а все никак на ноги не встанет, — не выдержал Максим.
— А куда деваться? — Кирилл вдруг стал жалким, голос задрожал. — Ребенок маленький... Неужели выбросите родную кровь?
И снова Жанна молчала. Родная кровь — святое. Нельзя быть бессердечной.
По ночам ей снились кошмары. Чужие люди ходили по их квартире, переставляли мебель, закрашивали стены. Жанна кричала: «Мой дом!» — но голоса не было.
Соседка написала Максиму: «Музыка до утра, компании, ребенок плачет. Что происходит?»
— Кирилл, объясни!
— Ерунда, тетя Жанночка. День рождения отмечали. У Тимура зубки последние режутся, капризничает. Соседи пенсионеры — им все не так.
Но звонки повторялись. Потом прекратились. Соседи, видимо, сдались.
За месяц до возвращения Жанна позвонила:
— Кирилл, нам пора домой. Подыскивай жилье.
Долгая пауза. Потом:
— А можно еще чуть-чуть? Совсем немного...
— Нет. — Впервые за два года Жанна сказала твердо. — Нам нужна наша квартира.
— Ладно, — в голосе племянника прозвучало что-то новое. Острое. — Разберемся.
И Жанна поняла: что-то идет не так. Что-то идет очень, очень не так.
Возвращение в а@д
Такси остановилось в пятницу ровно в два. Жанна сжимала ключи — те самые, что когда-то торжественно вручила племяннику. Металл был теплым от ее ладони, но почему-то казался чужим.
— Позвонить сначала? — прошептала она.
— Зачем? — Максим не поднимал глаз. — Наша квартира, да и мы предупредили за месяц.
На втором этаже их поджидала Марина Петровна. Увидев хозяев, соседка замерла, и в глазах мелькнуло что-то испуганное.
— Вы... вернулись, — она теребила халат. — Думала... они же говорили, что купили… у вас квартиру
— Что?!
— Ничего-ничего, — женщина поспешно скрылась, но замок щелкнул слишком громко.
У родной двери Жанна остановилась. Изнутри лилась музыка, слышался детский плач, женский голос — незнакомый.
— Кто-то там есть, — прошептала она.
Максим нажал звонок. Музыка стихла. Возня, приглушенные голоса, шаги.
Дверь открыл Кирилл — небритый, в грязной футболке, с заспанным лицом. За спиной мелькнул розовый халат.
— А... тетя Жанна. Не ждал так рано.
— Рано? — голос Жанны сорвался. — Мы предупреждали...
— Да-да... Входите.
Прихожая встретила их запахом. Затхлым, сладковато-гнилостным. На полу валялись бутылки, грязная одежда, окурки. На стенах — бурые пятна, ободранные обои.
— Боже... — выдохнула Жанна.
В гостиной было хуже. Их белоснежный диван покрывали разводы цвета засохшей крови. Из подлокотника торчали пружины, как сломанные ребра. Журнального столика не было — вместо него посреди комнаты стояла пластиковая табуретка в пятнах словно в ожогах.
Из кухни выглянула девица — молодая, растрепанная, с наглым взглядом.
— Кирюш, кто это?
— Хозяева, — буркнул племянник. — Вера, собирайся.
— Какие хозяева? — она смерила Жанну презрительным взглядом. — Ты же говорил — твоя хата.
Из-за Веры выглядывал Тимур. Мальчик был грязным, в одних трусах, с испуганными глазами.
Максим шагнул вперед. Что-то в его движении заставило девицу отступить.
— У вас два часа, — его голос звучал тише обычного, но отчего-то страшнее крика. — Чтобы убираться. Со всеми друзьями.
— Да вы охренели! — Кирилл стал совсем другим — наглым, развязным. — Куда мне с ребенком? У меня права съемщика! Два года живу — это мой дом!
— Какие права? Договора нет!
— А кто виноват? — усмехнулся племянник. — Сами не захотели оформлять. Теперь докажите, что я не прописан.
Вера захихикала:
— Ага, щас они нас выгонят! Участковому позвоним, он знает — тут молодая семья с ребенком.
У Жанны поплыло в глазах. Ее дом. Ее квартира. А эти чужие люди говорят, что она здесь не хозяйка.
Зазвонил телефон Максима.
— Алло? Да, это мы... Что? Когда?.. Едем.
Он повернулся к жене. Лицо белое как мел.
— Жанна, твоя мать в больнице. Инсульт.
— Мама?! — Жанна схватила мужа за руку.
— Тяжело. Лена звонила.
Жанна растерянно оглянулась на разгром, на наглые лица, на плачущего грязного Тимура.
— Мы вернемся, — тихо сказал Максим.
— Да пожалуйста, — Кирилл пожал плечами. — Мы никуда не денемся.
В этих словах звучала угроза.
Прозрение
Больничный коридор пах хлоркой и смертью. Мать лежала под капельницей — серая, казалось лицо осунулось. Да и постарела кажется не на два года. а на все десять.
— Жанночка... — она едва разлепила веки. — Приехала...
— Мам, не говори, отдыхай.
— Нет... слушай... — старушка повернула голову. — Лена была. Сказала... квартира теперь Кирюшина. Что ты подарила... Правда?
Жанна почувствовала, как мир рушится.
— Что она сказала?
— Что решила... помочь окончательно... — мать задыхалась. — Теперь они хозяева... А меня зовут... к ним переехать...
— Что?! — Максим обернулся от окна.
В палату влетела Лена — взъерошенная, нервная.
— О, приехали наконец! — она даже не поздоровалась. — Мать больная, а вы мотаетесь по свету.
— Лена, — голос Жанны был мертвым, — что ты маме сказала?
— А что сказала? — сестра задрала подбородок. — Кирюша два года честно живет, семья растет. Им просторней нужно. А вы что — из-за стен родню на улицу?
— Семья растет?
— Вера беременная. Тимуру братик будет. Нормальная семья, не то что... — она осеклась.
Жанна медленно встала. Внутри что-то дрогнуло. Сломалось. Два года искала оправдания, прощала, терпела. А оказывается, просто кормила паразитов.
— Мама, — наклонилась к постели, — ничего я не дарила. Квартира наша.
Старушка с облегчением закрыла глаза:
— Зачем я тебя уговорила сдать квартиру?
— А ты, — Жанна повернулась к сестре, — больше не лезь в наши дела.
— Как не лезь? Я старшая! Ты должна...
— Ничего я не должна. — Впервые в жизни Жанна перебила сестру. — Должна была себя уважать. Но лучше поздно, чем никогда.
Освобождение
Участковый — молодой лейтенант — явно не хотел связываться с семейными дрязгами.
— Документы есть?
— Конечно, — Максим протянул папку.
— А у вас?
Кирилл молчал, нервно переминаясь. Вера, уже заметно беременная, всхлипывала в углу.
— Документов нет! — кричала она. — Но мы два года живем! Вещи наши, игрушки! Это бесчеловечно!
— Бесчеловечно превращать чужой дом в помойку, — тихо сказала Жанна. — И врать умирающей бабушке.
Кирилл впервые смутился:
— Тетя Жанна, я не со зла... Так получилось...
— У тебя все получается, — она смотрела на него как на чужого. — За чужой счет.
Участковый торопливо составил протокол. Через два часа квартира опустела.
Жанна с Максимом остались среди развалин. Молчали. Потом он обнял жену, и она заплакала — не от жалости, а от облегчения.
— Теперь понимаю, — шептала в его плечо. — Родственники — не те, кто в одной семье родился. А те, кто не предаст.
— И не станет врать умирающей старушке.
Утром позвонила мать. Голос слабый, но ясный:
— Жанночка, все поняла. Лена больше не приходила. Обиделась. Но я рада — ты нашла силы сказать "нет".
Неделю спустя в магазине Жанна встретила Марину Петровну.
— Хорошо, что вернулись, — смущенно улыбнулась соседка. — А то племянник рассказывал всем, что купил квартиру. Объявления даже клеил — сдаю комнату. Мы понимали, что-то не так, но...
— Но молчали.
— Неудобно было...
Вечером супруги сидели на сломанном диване, планируя новый ремонт.
— Знаешь, — сказала Жанна, — больше не боюсь показаться жадной. Сердце должно быть умным.
— А семья — настоящей.
И впервые за два года им было хорошо в собственной квартире. Пусть разрушенной, но честно отвоеванной.