Глава 86
Когда доктор, на бейджике у которого было написано «Лебедев В.А.», вышел из смотровой с бледным лицом, Прохор Петрович Кнуров всё понял. У него, кажется, в тот момент даже сердце остановилось. Врач ещё рта не раскрыл, чтобы произнести сакраментальное «Мы сделали всё, что смогли, но…», а мужчина уже стиснул челюсти, чтобы не расплакаться прилюдно.
Варенька. Доченька. Маленький, родной, милый, смешной, самый прекрасный человечек на свете, – единственный, кто делал сердце отца мягче… его больше нет. Виной тому проклятая баба – жена. Ведь говорил ей: пока я буду в командировке, следи за состоянием дочки. У неё сильная аллергия, и когда сделали пробы, то оказалось – ей бы лучше вообще жить где-нибудь за Полярным кругом, где почти круглый год холодно, и потому ничего не цветёт.
Ещё просил к животным не приближаться, – шерсть тоже источник аллергенов, и Вареньке может стать плохо. Однажды пришли с ней в гости к родственникам, у которых бегала собака, так ребёнок начал задыхаться. Пришлось срочно возвращаться домой и делать ингаляцию. Вроде полегчало, но Прохор Петрович потом сводил Вареньку к аллергологу, и тот прямо заявил: от этой болезни нет избавления. Много препаратов, уменьшающих чувствительность организма к раздражителям, облегчающих симптомы, но вылечить невозможно.
Кнуров и стал следить. Жена ворчала: «Вот, ограничил жизнь ребёнка! Туда не води, сюда не ходи, этого ей не давай. Она у нас, как заключённая!» Но Прохор Петрович, который давно жил с этой «злой бабой» только из-за дочери, потому что родная мать всё-таки, всегда поступал по-своему. А тут, как назло, уехал в командировку аж в Новосибирск, и когда вернулся в Питер, то узнал от перепуганной жены: Вареньку только что увезли на «Скорой» в клинику имени Земского.
Он рванул туда, едва не сбив пешехода и мысленно попросив у него прощения, и когда примчался… Из смотровой вышел доктор Лебедев. Сказал, мол, слишком долго везли. Мы предприняли все меры, но отёк лёгких, кислородная недостаточность… сердце остановилось ещё в «неотложке», девочка трижды давала остановку, но четвёртый раз, прямо уже тут, в отделении, стал последним. Завести орган не удалось…
«Злая баба» рыдала, закрыв лицо руками, Кнуров же словно окаменел. Он простоял недвижим минут пять, и всё это время доктор находился рядом, переминаясь с ноги на ногу. Потом Прохор Петрович хриплым голосом спросил, когда можно будет забрать тело ребёнка, получил ответ. Кивнул, подошёл к жене, грубо взял её за руку и потащил за собой. Ехали домой молча, только там спросил, как всё вышло. Оказалось, её позвала к себе в гости подружка. Она решила взять с собой дочку. Пришли, и пока пили чай… – но Прохор учуял, что не только чай, а чего покрепче, – в общем, Варенька всё это время играла с кошкой по имени Люська.
Когда женщины опомнились, почему девочка долго к ним не приходит, пошли проверить, а Варенька уже лежала на ковре и была без сознания, – сильнейшая аллергическая реакция перекрыла ей дыхание. Вызвали «Скорую», та минут пятнадцать пробиралась по проклятым питерским пробкам, которые порой узки настолько, что при всём желании водители не могут пропустить «неотложку», – когда строили город, никто не планировал, что по нему не кареты с телегами станут ездить, а автомобили в несколько рядов.
После того, как Вареньку похоронили, Прохор Петрович подал на развод. Когда «злая баба» робко спросила, кому достанется их квартира, послал её куда подальше, а на суде заявил, что все имущество оставляет бывшей супруге, «пусть подавится». Себе оставил только гараж с 10-летней иномаркой. Отвёз из дома туда свои вещи, а потом пошёл в военкомат, где у него работал знакомый – вместе учились в Санкт-Петербургском политехническом университете Петра Великого на отделении «Экономика».
Однокурсник к этому времени сильно растолстел, занимал должность заместителя военкома и встретил приятеля с радостью. Посидели вечером, приняли на грудь, и Прохор Петрович рассказал о своей горькой потере, а заодно попросил помочь: решил пойти на СВО, только в силу возраста, – 48 лет всё-таки, да и в армии не служил никогда, – попросил пристроить куда-нибудь. Однокурсник обещал подумать. Перезвонил через три дня, – всё это время Кнуров жил в гараже, благо в своё время купил туда печку-буржуйку и микроволновку, а на задах выкопал септик, – и сказал, что есть одно место – начальника финансовой части прифронтового госпиталя номер такой-то.
Прохор Петрович тут же согласился, без раздумий. Ему хотелось поскорее уехать из Питера, сменить обстановку, – так сильно болела душа от воспоминаний о любимой доченьке. Хорошо, хотя бы «злая баба» не появлялась больше в его жизни, – сразу поняла, что общаться с ней после всего, что натворила, бывший муж не собирается.
Так Кнуров подписал контракт с министерством обороны и уехал в зону специальной военной операции. Там довольно быстро вошёл в курс дела, – финансовая часть госпиталя не слишком отличалась от того, чем он занимался прежде, будучи главным экономистом на небольшом предприятии. Единственное, что тревожило – это близость линии фронта и возможность погибнуть под вражеским обстрелом. Но такое случалось нечасто, и был всего единственный раз, когда Прохор Петрович всерьёз испугался за свою жизнь, – это когда медицинское учреждение обстреляли из артиллерийских орудий. Пострадал в основном хирургический корпус, погибла медсестра Леночка Зимняя. В остальном – пережили, выстояли.
По прибытии в госпиталь Кнуров поначалу вникал в особенности ведения финансовых дел госпиталя, затем зажил бобылём. Несмотря на внимание к нему некоторых сотрудниц, – здесь встречались и женщины чуть моложе него, притом не обременённые наличием мужей, – ни с кем отношений упрямо заводить не собирался. Даже сближаться ни с кем «ради мужского здоровья» не хотел. Слишком сильна была обида на весь женский пол.
Прохор Петрович, однажды мучаясь бессонницей, вдруг понял, что во всех бедах его жизни виноваты исключительно бабы. Одна – бывшая жена, которая привела любимую дочурку к нелепой гибели. Вторая – её подруга, которая позвала к себе, напрочь позабыв о том, что у Вареньки сильная аллергия в том числе на шерсть домашних животных. Третья, – её звали доктор Печерская, Эллина Родионовна. Та самая, что заведовала отделением неотложной помощи, куда привезли маленькую умирающую девочку.
Да, Кнуров потом уже окольными путями узнал, что тот врач, который «старался спасти» его Вареньку, Лебедев, был у Печерской на плохом счету. Он постоянно совершал одну ошибку за другой, а Печерская ничего не делала, чтобы от него избавиться. Вот и результат – если бы уволила этого коновала, он не стал бы лечить дочку, и та, скорее всего, выжила бы. «Бабы – зло, ненавижу», – подумал Прохор Петрович, сжимая и разжимая кулаки.
***
Жизнь продолжалась – безлико, как серый ветер над степью, где ничто не задерживается надолго. День сменял день, но внутри у начфина – так коротко и сухо называли его по должности – всё оставалось неизменным: на сердце не заживала старая, но до сих пор пульсирующая боль. Прохор Петрович Кнуров не жаловался, не делился ни с кем переживаниями. Страдание сидело в нём глубоко и упрямо, будто вросло в скелет. Ни одна запятая в ежедневных расчётах, ни один акт сверки, ни один отчёт, составленный им с безукоризненной точностью, не мог вытеснить из памяти образ самой дорогой ему девочки – Вареньки.
Его маленькая доченька. Любимица, радость, солнце всей его жизни. Каждый раз, возвращаясь домой с работы, он едва открывал дверь, как слышал торопливый стук её маленьких лапочек по деревянному полу и звонкий крик:
– Папуля! Папуля приехал!
Она бросалась ему навстречу, раскинув руки и сияя, он ловил её в объятия, прижимал к груди, чувствуя, как бешено колотится маленькое сердечко. Зарывался лицом в мягкие, пушистые волосы, пахнущие солнцем и яблочным мылом, вдыхал их запах, как вдыхает человек глоток жизни. В эти моменты он был по-настоящему счастлив. Всё остальное исчезало – служба, усталость, тревоги.
А теперь он здесь. Один. Среди палаток, серых лиц и нескончаемых цифр. Боль не утихала. Иногда ему казалось: стоит задержаться на секунду в тишине – и он снова услышит этот голос, этот счастливый крик, который уже невозможно вернуть.
Неизвестно, как дальше пошла бы его служба, если бы однажды он не столкнулся с рыжей кошкой. Это произошло внезапно, почти абсурдно. Объявили воздушную тревогу. Прохор Петрович, как обычно, задержался – только что закончил сверку, захлопнул сейф, схватил планшет и выскочил наружу. В суматохе не сразу заметил, как под ноги ему метнулась чья-то тень. Он споткнулся, потерял равновесие и с силой рухнул на землю. В этот момент раздалось громкое, возмущённое «мяу!», и перед глазами мелькнула рыжая спина. Кошка, вздыбив хвост, стрелой метнулась в сторону кустов.
Прохор Петрович, от боли стиснув зубы, поднялся и, ничего не говоря, добрался до блиндажа. Уже там кто-то из медиков заметил:
– У вас кровь. Щека… порвана.
Рваная ссадина тянулась по левой скуле – ударился о камень. Кровь остановили, рану зашили прямо в убежище под звуки далёкого грохота. Шрам остался. Некрасивый, тонкий, будто чья-то насмешливая метка. Он никогда не считал себя привлекательным – черты лица были грубые, взгляд тяжёлый, губы всегда сжаты. А теперь и вовсе старался не смотреться в зеркало. В собственных глазах он стал ещё неприятнее. Жизнь показалась ещё безысходнее.
И всё – из-за этой кошки.
Кнуров сидел, глядя в свои расчёты, но мысли возвращались к Вареньке. Одна кошка отняла у него ребёнка, другая чуть не угробила самого: если бы ударился об камень виском, то всё. С тех пор он твёрдо решил: избавит госпиталь от этой рыжей дряни. Тихо, без лишнего шума. Но всё оказалось не так просто. Кошка успела обжиться. Её подкармливали, она свободно ходила по территории, её кто-то гладил, подзывая. Все относились к ней почти как к оберегу. Поговаривали, что если она заберётся к тебе на койку – боль отступает. Если уляжется рядом – легче дышать. Многие были уверены: рыжая помогает. Прохор Петрович только скрипел зубами. «Психосоматика», – твердил он себе. – «Бред. Суеверия. Человеку хочется верить – вот он и выздоравливает. Кошка тут при чём?»
Но избавиться от неё всё равно хотел. Слишком много в ней было от прошлого – того, которое сжигало изнутри. Начал действовать осторожно, не спеша. Открыто убить – себе дороже. Появятся разговоры, врагов не оберёшься. Тогда начфин стал ждать случая. Однажды даже хотел выстрелить – рука потянулась к кобуре, но вовремя одумался. Госпиталь – не фронт, и разбирательства из-за стрельбы тут никому не нужны. Табельное оружие – вещь серьёзная.
Тогда пошёл другим путём. Камни. Один раз почти попал – кошка метнулась, как молния, проскользнула между ящиками. Потом не попадалась на глаза дня три. Он надеялся, что ушла навсегда. Но она вернулась. И тогда, в один солнечный полдень, всё-таки настал момент. Рыжая лежала на травке, растянувшись на боку, закрыв глаза от удовольствия. Всё было кстати: в небе грохотали самолёты, люди были заняты, никто не смотрел в его сторону. Кнуров подобрал тяжёлую палку, приблизился почти бесшумно и со всей силы опустил её на кошку.
Раздался глухой звук. Он был уверен – хватило бы и для собаки. Но рыжая взвизгнула, подскочила и исчезла в зарослях. Начфин за ней не погнался, только выпрямился и огляделся – никто не заметил? Нет. В груди было что-то вроде удовлетворения, глухого, холодного, как от мести, которая всё равно ничего не меняет.
Он вернулся в финчасть, открыл папку с отчётами. Бумаги были на месте. Только внутри всё так же было пусто. Ни палка, ни шрам, ни кровь ничего не изменили.