Глава 27.
Новость о том, что к лагерю приближается отряд из самой Коньи, расколола племя Кайы надвое. Старики, помнившие величие Сельджукского султаната, с надеждой заговорили о помощи.
Молодые же воины, для которых единственным авторитетом был Осман, хмурились, видя в этом не подмогу, а попытку отобрать их славу.
Сам Осман, стоя на холме и глядя на приближающиеся зеленые знамена с тамгой султана, чувствовал, как в груди затягивается ледяной узел. Он был удж-беем, верным вассалом, но эта война была его личным делом, его риском, его дерзостью. И он знал, что дерзость на границах империи редко остается без ответа.
Во главе сельджукского отряда ехал немолодой, но крепкий, как высушенный дуб, военачальник. Его седые усы грозно топорщились над жесткой линией губ, а лицо, испещренное шрамами, казалось маской, не способной выражать ничего, кроме воли и приказа.
Это был эмир Кара-Тегин, "Черный князь", человек, чья верность султану была такой же прямой и несгибаемой, как его меч. Его воины, закованные в более дорогие пластинчатые доспехи, на сытых, породистых конях, смотрели на оборванных, покрытых пылью осадных работ воинов Кайы с плохо скрываемым высокомерием. Они приехали не помогать. Они приехали судить.
Встреча состоялась на выжженной солнцем полосе земли между двумя лагерями. Осман, в сопровождении Бамсы и Конура, спешился первым.
– Осман-бей, – голос Кара-Тегина был лишен всякой теплоты, холодный и ровный, как клинок. Он не спешился, глядя на Османа сверху вниз с высоты своего боевого коня.
– До ушей нашего повелителя, султана, дошли тревожные слухи о твоих действиях. Ты, удж-бей, которому доверена охрана границ, самовольно начал большую войну, не испросив на то дозволения у дивана.
Это было не просто обвинение. Это был публичный удар плетью по лицу, на глазах у собственных воинов. Конур инстинктивно шагнул вперед, его рука сама легла на рукоять меча, а старый Бамсы издал горловой рык. Но Осман легким движением руки остановил их.
– Кара-Тегин-паша, – ответил он, и его голос был спокоен, но в нем звенела сталь. Он говорил с уважением, но без тени рабской покорности.
– Я не сею смуту. Я выкорчевываю ядовитый корень, что пустил ростки на землях, вверенных мне заботой султана. Текфур этой крепости — вероломный клятвопреступник. Он угрожает не только моему племени, но и самой власти нашего государя в этих краях. Я исполняю свой долг. Я защищаю границу.
Кара-Тегин криво усмехнулся.
– Твой долг — докладывать, а не решать. Но султан милостив. Он счел, что гнездо этих неверных действительно пора разорить. И мы его разорим. Силами славной сельджукской армии. Эта крепость станет нашей. А ты и твои воины окажете нам посильную помощь. Штурмом буду командовать я. Таков приказ.
Осман почувствовал, как кровь ударила ему в виски. Каждое слово эмира было пропитано ядом унижения. У него отбирали его войну. У него отбирали его победу, превращая его из вождя в простого полевого командира.
Он поднял глаза на Кара-Тегина. И в этот момент между ними произошла безмолвная дуэль. Взгляд Османа был полон огня, упрямства и той дикой, степной воли, что не терпит поводьев.
Взгляд эмира был холодным, тяжелым и властным, как взгляд хозяина, одергивающего зарвавшегося пса. И Осман понял, что сейчас любое слово, любое движение будет истолковано как бунт. Он склонил голову. Не в знак покорности, а как боец, убирающий голову от неизбежного удара, чтобы нанести свой позже.
– Мы подчинимся приказу, — тихо сказал он, и это стоило ему неимоверных усилий.
На следующий день военный совет в шатре Кара-Тегина стал продолжением унижения. Эмир, разложив перед собой карты, говорил сухо и властно, не обращая внимания на беев Кайы, будто они были не союзниками, а прислугой.
– План прост, — изрек он, ткнув пальцем в карту.
– Мои тараны и осадные башни снесут главные ворота. Мои воины, закаленные в десятках битв, ворвутся в город и вырежут гарнизон. Ваша же задача, Осман-бей, — он впервые обратил на него свой тяжелый взгляд, — будет отвлекающей. Вы снова атакуете южную стену. Ту самую, где, как мне донесли, вы уже потерпели неудачу. Устройте там побольше шума. Кричите, бейте в щиты, лезьте на стены. Заставьте их поверить, что главный штурм будет именно там. А когда они стянут туда свои резервы, мы ударим.
Это была роль смертников. Их бросали на самый укрепленный участок, как бросают мясо собакам, чтобы отвлечь их. Но страшнее всего была последняя фраза, брошенная эмиром с презрительной усмешкой:
– Постарайтесь умереть достойно, степняки.
Осман молча стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. Он ничего не ответил. Лишь кивнул. «Ты хочешь, чтобы мы были приманкой? — думал он, и в его душе бушевал ледяной огонь. — Клянусь Всевышним, мы станем такой приманкой, что ты подавишься собственной победой».
***
Вернувшись в свой лагерь, он собрал командиров. Лица его воинов были черны от гнева и стыда.
— Мы принимаем план, — сказал он твердо.
— Но мы исполним его по-своему. Мы не будем шуметь. Мы не будем приманкой. Мы прорвемся через эту проклятую стену! Мы водрузим наше знамя на их башне! Мы покажем этому надутому индюку из Коньи, что такое настоящая отвага! Бамсы! Тургут! Конур! Готовьте лучших! Сегодня мы либо войдем в этот город первыми, либо наши тела станут лестницей для тех, кто пойдет за нами!
Битва началась с первыми лучами солнца, окрасившими небо в кровавый цвет. На главном направлении тяжело и неотвратимо двинулись вперед сельджукские тараны. А на южном фланге, без криков, без барабанного боя, молчаливой, яростной волной ринулись в атаку воины Кайы.
Осман был сердцем этой волны. Его белый сокол на знамени взмыл над атакующими, и он сам, не прячась за спинами, первым приставил лестницу к стене. – За мной! За Кайы! Аллаху Акбар! – его крик был не приказом, а выплеском всей его ярости, всего его унижения.
Они лезли на стены под кипящей смолой и градом стрел, не замечая потерь. Их ярость была так велика, что защитники крепости, привыкшие к нерешительным атакам, дрогнули.
Бамсы, ревя как медведь, уже крушил зубцы стены своей секирой. Конур, легкий и смертоносный как тень, уже запрыгнул на парапет и в одиночку сдерживал троих врагов, расчищая место для остальных. Казалось, еще мгновение, еще один отчаянный рывок — и стена будет их!
Осман, отбив удар меча, наконец взобрался на парапет. Он был на стене! Победа была так близко! Он обернулся, чтобы крикнуть своим воинам, чтобы повести их за собой. Его грудь, полная торжествующего крика, на мгновение оказалась незащищенной. И в этот самый миг с соседней башни, где засели лучшие арбалетчики текфура, вылетела одинокая, черная стрела.
Она просвистела в воздухе с дьявольским шипением и с глухим, влажным звуком вонзилась ему в бок, под правую руку, найдя единственную щель между пластинами доспеха.
На лице Османа застыло смертельное удивление. Он медленно опустил взгляд, посмотрел на оперение, торчащее из его тела. Затем поднял глаза к небу, словно спрашивая у Всевышнего: «За что?». Мир качнулся, яркое солнце превратилось в расплывчатое пятно, и он, Белый Сокол племени Кайы, символ их надежды и воли, рухнул со стены вниз, в кипящую гущу битвы.
– ОСМАН!!!
Крик Конура был полон такого отчаяния и первобытного ужаса, что, казалось, от него треснули сами камни крепости.
Бой на стене замер на одно страшное мгновение. Все это видели. Упало белое знамя. Упал их вождь. Яростная атака захлебнулась в волне шока и ужаса. Воины, секунду назад готовые умереть по его слову, теперь в растерянности смотрели вниз, на то место, где исчез их лидер. Паника. Отчаяние. Безнадежность. Это было страшнее любых вражеских мечей.
Конур, Бамсы и Тургут, отбиваясь от наседающих врагов, бросились вниз, к телу своего вождя. Они окружили его живым щитом, оттаскивая из-под града стрел. Он лежал на земле неподвижно, и под ним стремительно расползалось темное, зловещее пятно крови. Он не дышал.
Наш герой, наш Осман… пал. На глазах у всей своей армии, в самый разгар решающей битвы. Что теперь будет? Смогут ли воины Кайы оправиться от такого удара? Сможет ли кто-то подхватить упавшее знамя? Или это конец? Конец их мечты, конец их борьбы, конец их надежды…