Как хрупкость оказалась сильнее доспехов
Никому из смертных даже в страшном сне не пришло бы в голову ухаживать за царицей, сколь бы юно и привлекательно она ни выглядела. Марья была окружена ореолом монархической недоступности, словно пуленепробиваемой стеной.
Единственный, кто дерзал это делать, обиделся на неё вусмерть и самоустранился.
Обида – вопль миру испуганного ребёнка,
который всё ещё ждёт, что кто-то подберёт его на тёмной дороге...
Несколько лет Марья не виделась с Андреем. Он был слишком занят. Но это не повлияло на её жизнелюбие. Наоборот, она радовалась, что некому стало её искушать.
Знала: Андрею тяжело находиться рядом с ней и он решил проблему единственно правильно – отсёк её от себя.
На царских посиделках он тусовался в гуще молодёжи. От него не отходили многочисленные его чада со своими жёнами, мужьями и детьми. Он всех выслушивал и давал советы. Танцевать отказывался даже с Веселиной. И Марью взглядом больше не буравил, как делал это всегда.
Она пару раз вскользь бросала на него взгляд. Но он стал персонально для неё – глыбой льда.
Её даже любопытство разобрало: неужто окончательно охладел?
Вообще он никогда ни на кого не обижался. Тем удивительней было его упорное игнорирование многовекового предмета своих воздыханий. Значит, решила Марья, он окончательно очеловечился.
Значит, и его догнала и шибанула обида – айсберг в груди, который не тает годами... беззвучная ярость беспомощного страдальца, когда нельзя ни ударить, ни убежать, и остаётся только немой укор миру, которому нет до тебя дела... фантомная боль: болит то, чего уже нет... Марья как никто знала это состояние брошенности на тёмной дороге...
Лет через пять царица привыкла к отчуждению прежнего рыцаря и смирилась. Не то что бы зачеркнула всё, что между ними было, нет. Но дети-скрепы давно выросли и отпочковались, а внуки ей не докучали. Она, по обыкновению, не заморачивалась даже имена их запоминать.
Вот и всё! Марья приняла условие Андрея невидимости их друг для друга.
Зато отношения с царственным мужем, слава небесам!, окончательно наладились и даже понемногу забронзовели. Марья перестала ревновать его к каждому столбу. А он успокоился насчёт Огнева – тот отскочил от царицы сам, в добровольном порядке.
...То пятничное утро кольнуло её лучом солнца в правый глаз. Она потёрла его кулаком и проснулась.
Позавтракала в одиночестве, так как Романов ушёл пораньше – на празднование юбилея столицы.
Марья подготовила песню в честь Москвы и должна была выступить первым номером на торжественном концерте. Решила порепетировать.
Но тут из Комитета матерей святых по видеозвонку ей сообщили, что в одном из африканских роддомов на свет появилась тройня, из которой у двух малышей просматривается метка, а у их брата – под вопросом из-за тёмного цвета кожи. Зато у этого третьего на голове зафиксированы роговые наросты. Ну что-то типа рожек. Всё бы ничего, но отец детей показался врачам неадекватным.
Марья быстро собралась в путь, попросив комитетчиц немедленно оповестить патриарха о чрезвычайной ситуации. Мол, ей понадобится его помощь.
Она собралась запечатлеть детишек на видео и переслать Андрею на экспертизу не позднее сегодняшнего вечера.
Но вечером видеоматериала от неё не поступило, а сама Марья ни на концерте, ни в комитете, ни дома, ни где-либо ещё не появилась.
Романов вернулся в "Берёзы" лишь через три дня, поздним воскресным вечером, так как по протоколу должен был отметиться на множестве юбилейных мероприятий.
Все эти дни он то там, то тут по чутка принимал на грудь, и теперь был – в зюзю. Свалился спать, и лишь в понедельник утром обнаружил пропажу.
Велел Радову доложить, куда девалась царица. В Комитете матерей святых детей сказали, что Марья Ивановна переместилась в Африку, в глухую местность, и что Андрею Андреевичу об этом сообщили, но он никак не отреагировал.
Ледяной страх
Встревоженный государь вызвал Огнева в свой кабинет и грозно спросил, где Марья. Тот пожал плечами:
– Я при чём? Она не моя жена.
– Она обещала выслать тебе видео новорожденной тройни!
– Я ничего не получил.
Воцарилась тишина, густая и липкая. У обоих неприятно заныло под ложечкой. Будто что-то зловещее шевельнулось в темноте неизвестности.
– Глухой уголок Африки? – переспросил Огнев, и в его голосе впервые зазвучало что-то, кроме равнодушия.
– Именно. Радов сейчас пришлёт изображение роддома, – непроизвольно заикаясь, ответил царь.– Хватай группу оперативного реагирования и – срочно туда!
– Слушаюсь! – без тени иронии отчеканил Андрей. На душе у него стало паршиво.
Он готов был забить самого себя ногами за подростковое дутьё на «девочку, отшившую мальчика». И теперь эта девочка попала в страшную беду.
Раскидав дела на Андрика и четверню, он метнулся домой, собрал рюкзак, оделся как можно легче и тэпнулся на место сбора группы. Там его уже ждали десять профессионалов.
И уже через несколько минут они оказались в месте рождения предполагаемой просветленной тройни.
Это была большая плетёная хижина на сваях. Московских гостей встретил высокий белобородый мужчина в медицинском одеянии, который представился Огневу главврачом родильного дома.
Он пригласил Андрея внутрь, остальные расположились лагерем в тени пальм. На вопрос о Марье доктор ответил:
– Да, царица здесь была три дня назад, в пятницу утром, и мы с ней познакомились.
– Что скажете о младенцах?
– У нас тут действительно родилась тройня. Мулаты, но третий совсем шоколадный. У первых двух отметины в виде крестика просматриваются, а у негритёнка – нет.
Баобаб. Непролазовка. Логово.
– Где царица и дети сейчас?
– Детей забрала толпа народа. Я спросил одного из них, чем вызван такой ажиотаж. Он сказал, что тот самый чернокожий ребёнок есть новый сын божества и его надо принять со всеми почестями. Фиг знает, кто такие! То ли сектанты, то ли обдолбанные. Когда Марья Ивановна беседовала с персоналом, я через акушера передал ей, что детей увезли, и она бросилась за ними. Всё!
– Что за деревня?
– Дальняя, где-то на куличках. Называется – доктор глянул в телефон – Непролазовка.
Андрей нашёл её на карте, просканировал. Вибрацию Марьи не уловил ни в поселении, ни в окрестностях. Мороз пробежал у него между лопатками.
Вместе с отрядом он десантировался в Непролазовке. Джунгли встретили их влажным, густым, спёртым дыханием. Воздух был пропитан запахом плесени и чего-то сладковато-металлического.
Полуголые, очень загорелые жители расступились перед русоголовым гигантом и его отрядом. Огнев поприветствовал их и спросил, где главный. Они опустили глаза и не издали ни звука.
Андрей, не теряя времени, стремительно обошёл селение и наконец обнаружил деревенский люд возле одной из хижин, откуда раздавалось пение и причитания. Андрей зычным басом крикнул:
– Я премьер-министр и патриарх России Андрей Огнев. Кто тут руководитель?
Всё боязливо посмотрели на здоровенного, мускулистого черноволосого мужчину лет пятидесяти в шортах, из-за пояса которых торчал короткоствольный бластер.
– Я глава общины Казимир Столинский. И я же отец тройни. Двоих детей похитила царица. Третьего мы отобрали и теперь обращаемся к тебе с просьбой, владыко, вернуть остальных.
Андрей всмотрелся в глаза говорившего и прочёл всё, что было нужно.
– Что ты тут мне втираешь! Это не она, а её похитили!
И в ту секунду, когда Столинский выхватил из-за пояса оружие, Андрей его парализовал и кинул на землю.
Схватившихся за разносортные пушки мужиков в количестве двадцати с лишком ждала та же участь. Перепуганные женщины попятились, подняли руки и сами легли на землю.
Баобаб. Колыбель. Рожки.
Затем Огнев взял за руку одну из женщин – мулатку цветущего вида, поставил её перед собой и потребовал:
– Отведи меня к твоим детям.
Она безропотно повела второе лицо в государстве по утоптанным тропинкам куда-то в джунгли.
Там подле громадного баобаба на рогожке спал чернокожий малышок, а поодаль две старухи что-то варили в котелке над костром.
Андрею бросилось в глаза, что у малютки на макушке отчётливо просматривались утолщения. Андрей поднёс к лицу младенца палец. Малыш схватил его и издал гыкающий звук – но это не было гуленье. Это были слова: “Я свой”!
Наконец Андрей освободился от цепких ручек малютки и сказал своим орлам:
– Ну всё, пазл сложился. Дело-то нереальное! Два светлячка в утробе матери смогли переучить тёмного, и вот он теперь за нас. Нейтрал, но уже не враг. А эти уроды из секты, которые поклоняются какой-то хреновине, вообще собирались светлых малышей принести в жертву своему идолищу. Но царица деток вовремя выцарапала и прикрыла собой. И теперь эти твари её с детьми где-то прячут... Чую, она ещё держится. Живая.
Андрей попытался узнать у родительницы о местонахождении Марьи с остальными детьми, но та только мычала, мотала головой и плакала.
Он отдал приказ священнику-спецназовцу охранять мать и младенца, остальным велел прочёсывать ближний лес, а сам вернулся к главному общиннику и приложил руку к его лбу. Через минуту он уже знал дислокацию.
Площадь. Столб. Марья в глине.
Вместе с десантурой они бегом бросились вглубь леса и неслись на всех парах, пока не упёрлись в высокий забор из кольев, прикрытых для маскировки пальмовыми ветвями.
Через щели они увидели площадку, на ней столб, а к нему привязанную веревками Марью с двумя младенцами на обеих руках. Ноги Марьи были по колено впечатаны в засохшую глину. Она выглядела вконец изнурённой и пунцовой.
Андрей превратил забор в труху и бросился освобождать Марью от пут.
– Сколько времени ты связана? – спросил он её.
– Двое суток.
Он осмотрел её руки, они были синими. Вылитая на глину вода из ближайшего ручья позволила вытащить из плена ноги Марьи.
Андрей тут же обмыл её конечности и произвёл первичные реанимационные действия по их спасению, запустив ускоренный регенерирующий процесс.
Удивление, если не шок вызвали близнецы. Они крепко спали у груди Марьи.
– Как же они не умерли от голода? – спросил царицу Андрей.
Марья улыбнулась:
– Не догадываешься?
– Да неужели? Вцепились в твои грудки? И вызвали форс-мажорную релактацию? Ты кормила их молоком милосердия! Детки же святые, а значит, особо сообразительные.
Задавая вопросы, Андрей бережно растирал её руки, которые столько раз обнимали его. Он вливал в них жизненную силу, собственную арунгвильту-прану и свою любовь. Наполняясь энергией, они начали желтеть, потом розоветь. Нарушенное кровообращение запустилось и восстановилось.
Он смотрел на худенькое её и такое прекрасное личико. Рыдания душили его, стискивали горло.
У кого хватило бессердечия пожелать сгубить такой шедевр божьего творения?
Только у тьмы, чей культ свил некий бесноватый чувак в непролазной глуши, и чья сила прямо пропорциональная страху местных людей перед ней.
В этой секте люди подпитали тьму своим безбожием, и она разрослась. Знал бы он об этом заранее, ни за что не отпустил бы сюда Марью одну.
Обида застила ему глаза и разум.
Тьма. Огонь. Возмездие.
И Андрей дистанционно выжег это место. Не просто секту. Очаг зла.
Он отдал распоряжение спецназовцам переместить мать с тремя младенцами и двух услужавших ей старух в степной городок для святых, где их ждали тщательный осмотр, вселение в благоустроенное жильё и всестороняя помощь.
А Марью Андрей забрал к себе в «Кедры». Он чувствовал себя страшно виноватым и желал хоть как-то исправить ситуацию.
"Кедры". Ромашка. Покаяние.
Дома он вымыл Марью в ванной, наполнив её ромашковой водой. Уложил, напоил травяным чаем и предложил поспать. Сам же, донельзя истощённый, ушёл в молельню набираться сил.
Утром по новой растёр её конечности и окончательно реанимировал функционал организма. Он сгибал-разгибал ей руки и ноги, затем Марья старательно делала это сама.
Она так радовалась обретению полноценной двигательной активности!
– В такие рейды мы должны отправляться вдвоём! – не выдержал и упрекнул её он. – Почему ты перестала меня звать с собой? Мы ведь делаем общее дело.
Марья вздохнула:
– Спроси у себя. Ты ведь сам отсёк себя от меня.
Он понял: сам оттолкнул её. И теперь расплатился.
– Ты права. Вёл себя как полный эгоист. Кинул тебя, хрупенькую травинку, одну против тьмы кромешной. А ты взяла и переиграла всех нас, бородатых стратегов! Заставила краснеть до пяток... Без бронежилета и плана влетела в самое пекло – спасать божиих угодников, которые сейчас беспомощные младенчики. И ведь вытащила! Переписала правила боёвки с ног на голову. Я так горжусь тобой. Ты – огонь! Настоящий.
– Андрей, стоп. Ты успел просканировать Казимира Столинского? Он не был под прямым воздействием бесни. Там в башке такая собралась мешанина! Ещё и под веществами. Но всплыла физиономия некоего Стюарта де Монфора. Чего я там только ни прочла про этого типа: и последний слуга Пустоты, и потомок неотмщённых тамплиеров, и Чаша Грааля, и родовой склеп. Прикинь, этот Стюарт охотится за мной, чтобы меня как-то изощрённо прикончить... Столинский, получавший от Стюарта оружие, наркотики и информацию, не убил меня сразу, потому что ждал приезда своего хозяина. А ты его опередил.
– Да, я в курсе и собираюсь изловить этого поганца Стюарта.
– Возьми меня в качестве живца.
– Марья, я должен обдумать операцию.
– Я тебя одного не отпущу.
Он лёг рядом. С нежностью погладил её по голове. Его колбасило. Он дышал как паровоз, стонал и скрежетал зубами.
Марья не вынесла зрелища его мучений и ласково коснулась его лица. Он немедленно покрыл её руку поцелуями и впился жадным ртом в её губы.
– Марья, разум шепчет мне «нельзя», а тело и душа кричат «хочу».
Он торопливо разделся и приступил к долгожданному действу, сопровождая ласки утробным рычанием.
И Марья перестала соображать. Ей хотелось только одного: окончательно раствориться в этом лучистом нечто, овладевшем ею, и чтобы даже обмылка не осталось.
Спустя положенное время, когда они отвалились друг от друга, умиротворённые и ублажённые, он сказал ей:
– Посмотри на небо.
Она глянула в панорамное окно.
Там звёздами – вот такенными буквами! – было выложено ЛЮБЛЮ.
Романов в «Соснах» в тот миг – надо же! – тоже глянул на небо и увидел любовное признание. И сразу понял, чьих рук это дело. И у него больно кольнуло в груди.
Наезд, упрёки, атаки
Марья явилась домой вся взъерошенная и одновременно устало-тёплая, как смятый шерстяной плед. Что-то в ней появилось пронзительное, но от этого больно стало бы лишь тому, кто сам искал лезвий.
С порога упрекнула его:
– Ты даже не чухнулся меня спасать! Я чуть – не того... Так тебя мысленно звала!
– Почём я знал, что ты во что-то вляпалась?
– Любящие – сердцем чуют. А ты, небось, бухал и флиртовал, когда меня к лютой смерти приговорили и в исполнение приводили.
Это был серьёзный наезд. Романов был прищучен. Он действительно ничего не почувствовал и в самом деле три дня подряд подбухивал. И потом – это же он готовился сейчас обрушиться с обвинениями.
– Зато ты своего спасителя Огнева по-женски отблагодарила...
– По-царски.
– С этого дня ты больше не царица!
Марья отвернулась.
– И в этом ты весь! Ни сочувствия, ни вникания. Тебе даже не интересно, что со мной произошло. Грош цена тебе как царю и как мужу.
Романов в ту же минуту смотался к Огневу в «Кедры» и спросил его:
– Что там было?
– Какая-то отмороженная секта подвергла Марью мучительной казни.
– Почему меня не поставил в известность?
– Не до депеш было.
– И сразу оприходовал её?
– Её надо было вернуть к жизни. У неё были передавлены конечности, начались гангренозные изменения. Ноги и руки за трое суток в головёшки превратились. Ещё подробности? Она держала на руках двух младенцев, которых нелюди тоже приговорили. Да не простых, а святых угодников. Марья спасла малышей. При этом дети были сыты, здоровы и спали, как ни в чём ни бывало. Они сумели найти источник молока. Я успел в последний момент.
Романов пожевал губами и, не прощаясь, ринулся домой. Марьи там уже не было. Вещи были собраны в чемодан с запиской переслать Веселине или Марфе.
Он уцепился за шлейфовый след и размотал его. Марью нашёл в лесу, в недоступном урочище. Она сидела на замшелом пне и что-то писала в лэптопе под мелодичную музыку. Романов подошёл и заглянул в её писанину. Стал читать.
Она набрасывала историю преображения злого существа в доброе под влиянием двух братьев. Место действия – утроба матери.
Марья была настолько поглощена творчеством, что не среагировала на треск хвороста под ногами царя.
Он кашлянул. Марья вздрогнула и выронила гаджет.
Он сел на поваленное дерево в двух шагах от жены и сказал:
– Если бы я попал в смертельную беду и какая-то дама меня спасла, и я бы в знак благодарности потом с ней переспал, что бы ты сделала?
– Послала бы даме корзину спелой клубники и жбан отборных сливок. Для дальнейших ваших утех. Мне всё равно на шашни, лишь бы ты остался жив. А полюби ты свою спасительницу, я бы благословила ваш союз. Заплатила бы ей своим счастьем. Твоя жизнь и благополучие для меня важнее собственных чувств.
– Врёшь ты всё! Закатила бы истерику.
– Когда такое было? Я всё сказала. Хочешь поспорить – имеешь право. А мне спорить в лом.
– А мне надо всё это переварить. Тебе есть где пожить?
– Есть.
– И где?
– Здесь.
– К Огневу рванёшь?
– Тебе какая разница?
– Марья, мне сейчас очень хреново.
– Сочувствую. Мне тоже.
– Выбирай любую из моих резиденций, поживи пока там.
– Спасибо, перебьюсь.
– Но в лесу небезопасно. Сыро. И есть нечего. Хищники опять же.
Марья мельком взглянула на него. Вяло качнула головой:
– Иди, Свят, переваривай. Спасибо, что открылся, наконец.
Она отвернулась и вновь стала строчить в гаджете.
А Романов возвратился в "Берёзы" и пошёл спать.
"Я выгорел? – заворочалась мысль. – Но мне её совсем не жалко. Пусть бы сгинула в тропиках. Ишь, в чёрствости меня обвинила! Из могилы вылезла – и тут же под Андрюху легла!"
Ему стало тошно.
Он проснулся на рассвете, и его полоснула дикая боль.
Вчера он её, только что перенёсшую страшнейший стресс, дополнительно высек… И разве она сама легла под Огнева? Тот просто плату за спасение потребовал натурой.
Так мучился он в размышлениях, пока в мозгу не чирикнула мысль, что она там, в сентябрьском лесу, холодная, голодная, совсем одна, и лучше помрёт, чем попросит о помощи.
Он нехотя встал, умылся, оделся. Визуализировал полянку, на которой вчера её оставил.
Она сидела на том же пеньке. Скукожилась от промозглого холода. Он снял куртку и накинул ей на плечи.
– Пойдём домой, – сказал просительно.
– Нет у меня на земле дома. Даже самой завалящей конурки нет. Я везде приживалка, а чужое – оно и есть чужое. Вот сниму фильм и с кассы куплю себе что-нибудь. Жду ответа спонсора.
– Кто виноват, что ты "Сосны" подарила. А "Берёзы" по бумагам – твои. С моим правом проживания. Кто тебя гонит?
– Ты разве не гонишь?
– Ну не впрямую же. Живи в одной из комнат. Их много, места хватит.
– Разве что только временно. Как только своими квадратами разживусь, сразу съеду.
– Я тебе съеду! Брось дурить. Я не против нашего соседства. Хочешь, поделим дом?
– Ладно тебе! Ты его строил, душу вкладывал, реставрировал. Моего там – ничего. Я раздобуду себе жильё.
– Вот же заладила, гордячка хренова! Ну что мне с тобой делать? Как бы я ни изворачивался, а статус кво сохраняется: я по-прежнему делю тебя с этим здоровяком!
– Он двух святых младенцев и меня спас от лютой смерти, вылечил мои ноги-руки, и я должна была за это его послать куда подальше? А ты, законный муж, и пальцем не пошевелил, чтобы меня из беды вызволить.
– Все твои упрёки отметаю. Духовная сфера – это поляна Андрея, я туда не лезу. Зато факт остаётся фактом: ты мне изменила.
– Да, я виновата. Поэтому смиренно жду развода.
– Чтобы жить с ним?
– А с кем ещё? Если позовёт.
– Но ты ведь страшно хочешь, чтобы я тебя сейчас обнял и сказал, что прощаю.
Марья оторвала глаза от калинового куста, усыпанного гроздьями красных ягод, и сказала:
– Да, хочу!
Он знал: ей безумно нравились его ухлёстывания! Уламывания, уговоры. вот же камышовая кошка….
Романов поднял жену с пня, вгляделся в прищуренные, мерцающие глаза.
– Девочка моя. Я услышал главное – ты раскаялась. И тем самым смыла грязь со своей души. Никуда я от тебя не денусь. Как и ты от меня. Мне же надо было хоть какие-то меры устрашения предпринять. Я тебя хорошенько пуганул? Ты осознала?
– Более-менее, – промямлил она.
– Неужели ты подумала, что я снова лопухнусь и отдам своё сокровище? Какая же ты нехитрая, Марья! Да любая другая женщина, имей она такое тело, как твоё, вертела бы мужем как хотела и превратила бы его в раба, который исполнял бы любой её каприз. А ты убегаешь в леса и спишь в листьях. Давай уже закончим этот муторный разговор.
– У тебя нет часом пирожка? – встрепенулась она.
– А то! Четыре. Захватил для лесных птах. На, ешь, – и он достал из кармана куртки пакет со снедью.
Марья выпалила «спасибо», схватила подношение, развернула его и вонзила зубы в бутерброд с маслом и чёрной икрой. Умяла его, принялась за кусок пирога с яблоком. Затем прикончила пончик и ватрушку.
С облегчением выдала “Фу-х-х”. Глаза её подёрнулись поволокой. Она легла в ворох листьев, свернулась калачиком, зевнула и уснула.
Романов присел рядом. Долго смотрел на Марью. Согнал муравья с миленького личика. Поддел под обмякшее тело руку, рывком вскинул его себе на плечо и переместился домой. Она даже не проснулась. Ну или сделала вид.
В спальне он раздел её, отнёс в ванную, вымыл в тёплой воде. Он очень любил это занятие. Марья изредка что-то мурчала вроде: “Романов, полегче, шкуру сдерёшь”.
Он оглаживал её атласное, без единого изъяна тело, намыливал, смывал, гладил, повторяя все его изгибы.
– Марья, как же ты прекрасна, – бормотал он осипшим голосом. – Всё тебе прощаю за счастье любить тебя!
Ну почему?
После водных процедур и последовавшего бурного примирения Марья спросила:
– Свят, поговорим?
– Да, голубка.
– Почему так происходит?
– Ты о своих изменах?
– Да, всё о них, проклятущих. У меня, как и у всех россиян, в подкорку вшиты заповеди. Я знаю, что обязана отказать другому мужчине, если он начинает за мной волочиться. И умею пресекать ухаживания Андрея.
– Пока всё правильно.
– Пять лет назад я именно это и сделала. За что позавчера чуть не лишилась жизни – своей и двух святых.
– Это вопрос к Андрею. Это он ведёт себя тупорыло.
– Да, он потерял ко мне интерес как к женщине. И одновременно как к соратнице. И это повредило общему делу. Ну так, может, наш треугольник – это фатальное исключение из правил? Может, мне суждено быть одной для двоих? Мы ведь какие только варианты ни перепробовали! Я сто раз сбегала, ты себе кого-то находил, Андрей к кому-то пристраивался. А треугольник и ныне там.
– И что, появились свежие мысли? – приподнялся он на локте.
– Мне кажется, есть некая метафизическая причина.
– Излагай.
– Мы все в этом треугольнике терзаемся, но основная тяжесть ложится на тебя. Ты самый страдающий из нас. Возможно, потому, что некая крупная вина твоя раздроблена на мелкие осколки, и они будут впиваться в тебя, ранить и кусать до тех пор, пока эта вина не будет полностью искуплена.
– Вот так, да? Этими мелко кусающимися осколками, а по сути, моими палачами стали вы с Огневым? Дуэт карателей. Марья, держи свой хорошенький ротик иногда на замке. Очень болезненные вещи изрекаешь. Сколько можно? Четыреста лет уже искупаю свою вину. Не долговато ли? Выходит, мне и дальше суждено страдать, а вам с Андрюшкой – развлекаться и списывать свои подлые грешки на мою древнюю вину?
– Так я и знала, что ты всё вывернешь шиворот навыворот, а не попробуешь рассуждать.
– Обиды на пустом месте – это твоя коронка. Я просто пытаюсь понять, что ты задумала.
– Ничего я не задумала! Хочу докопаться до первопричины, чтобы прекратить этот марафон боли, который нас всех уже доканывает. Тебя особенно.
– Марья, я рад, что ты заботишься обо мне. Но умствованиями дело не поправишь.
Он бросился на подушки, сцепил руки над головой и вдохновенно заявил:
– Я хочу быть твоим единственным мужчиной, вот и всё! Ты хочешь быть моей. Надо просто над этим работать и не мудрствовать лукаво. Откажись от встреч с Андреем в любом формате, даже в присутствии людей!
– А если острая производственная необходимость потребует контактов?
– Тогда держи себя в ежовых рукавицах и перестань его жалеть. А то: ах, он весь в огне! Ну так ушат холодной воды вылей ему за шиворот одним-единственным словом "нет"! И проблемы не станет. Делов-то! Я тоже многим женщинам нравился, влюблялись без памяти даже. Мог бы, бедняжек, пожалеть и потыкаться в них. Но я держал себя в руках. Бери пример с мужа.
Марья подавленно молчала. Он скосил на неё глаза, погладил по золотым кучеряшкам и примирительно сказал:
– Ладно, пусть всё идёт как идёт. Мы ничего не можем сделать с теми хвостами, которые тянутся за нами. Ты ведь такой ответ хотела получить? Голова говорит одно, а сердце требует другого. И всё же настанет день, когда они, ум и сердце, заживут ладком. А раны? Ну что ж, их и близко нельзя сравнить с теми, что людишки нанесли Сыну Божию! И Он их достойно перенёс. Будем брать пример с Него.
Марья порывисто прижалась к мужу.
– Как мне нравится, когда ты так говоришь! На душе становится тепло и уютно.
– Наконец-то угодил. И ты мне угождай, ладно?
– Всенепременно и с удовольствием. Только перечисли, в чём именно угождать.
– Будь со мной всегда нежной и трепетной. Не перечь. Не спорь. Выполняй мои просьбы и повеления.
– Вроде и так с ног сбиваюсь.
– Опять перечишь!
Она начала в него зарываться.
– Мне стать бессловесной?
– Ну зачем же? Будь словесной, но говори приятные вещи, а не размахивай серпом.
– Хорошо, попробую. А слишком много патоки, сахарной глазури не повредит здоровью? Иногда ведь и кислинки, и перчинки требуется.
– Опять противоречишь! И в этом ты вся. И такую вот злыдню я безумно люблю.
– А я тебя, властелина мира, могу обнимать, сколько хочу.
– Вот именно, властелин мира, но не властелин собственной жены.
– Ну не грусти… Должен же кто-то следить за равновесием.
– Ах ты, гирька моя стопудовая! – взболтнул он её легонько, взяв за плечи.
Она в ответ кинулась его щекотать. Он рванулся сбежать, она его догнала, подсекла и оседлала. Возня со смехом, визгами и криками, как всегда, закончилась поцелуями.
Продолжение Глава 206.
Подпишись, если мы на одной волне
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская