Паутина одержимости
Двойной удар — признание, объявленное «плодом отравленного дерева», и баллистический отчет, превративший орудие убийства в бесполезный кусок металла, — не просто пошатнул дело обвинения. Он стер его в порошок. Неизбежным следствием стал созыв экстренного слушания об изменении меры пресечения. Для этой цели Анатолий Чернов нанял одного из самых дорогих и педантичных адвокатов города. В зале суда этот человек, одетый в костюм стоимостью с автомобиль Дмитрия, не оперировал эмоциями. Он оперировал фактами, и каждый факт был гвоздем в крышку гроба обвинения.
«Ваша честь, — его голос был ровным и лишенным всякой окраски, что делало его еще более убедительным. — Позвольте подвести итог. Сторона обвинения не располагает признанием. Сторона обвинения не располагает орудием убийства. У стороны обвинения нет ни одного прямого доказательства, связывающего моего подзащитного с этим трагическим инцидентом. У них нет ничего, кроме домыслов. Дальнейшее содержание господина Чернова под стражей является не просто нецелесообразным, а прямым нарушением его конституционных прав».
Дмитрий пытался возражать. Он встал и говорил о тяжести преступления, о том, что жертва, Елена Чернова, все еще находится в коме, балансируя между жизнью и смертью. Он говорил об интеллекте обвиняемого, о его способности к манипуляции, о том, что на свободе он представляет несомненную угрозу. Но его собственная речь казалась ему слабой, почти жалкой. Он апеллировал к справедливости, в то время как защита апеллировала к закону. И в этот раз закон был на стороне Чернова.
Судья, пожилой и опытный юрист, смотрел на Дмитрия с видимым сочувствием, но его руки были связаны.
«Закон есть закон, господин прокурор. При всем уважении к вашим опасениям, я не вижу достаточных оснований для дальнейшего содержания обвиняемого под стражей. Назначается залог в размере десяти миллионов рублей».
Адвокат Чернова лишь вежливо кивнул.
«Благодарю, Ваша честь. Средства будут перечислены в течение часа».
Через полтора часа Дмитрий стоял, прислонившись к холодной колонне в огромном, гулком холле здания суда. Он был зрителем в финальном акте своего публичного унижения. Он видел, как Чернов, уже переодетый в безупречное кашемировое пальто, с непроницаемым лицом подписывает последние бумаги. Через несколько мгновений он выйдет на улицу свободным человеком, где его, словно рок-звезду, уже ждала толпа репортеров.
В этот момент в холл, тяжело ступая, вошел детектив Роберт Новиков. Отстраненный от службы, лишенный значка и табельного оружия, он был лишь тенью того уверенного в себе офицера, каким был раньше. Его лицо было серым, глаза — ввалившимися и пустыми. Он увидел Чернова, и в его пустых глазах вспыхнул последний, отчаянный огонек ненависти. Он медленно, почти как во сне, пошел прямо к нему. Охрана напряглась, но не видела прямой угрозы в этом сломленном, безоружном человеке.
«Ты не уйдешь», — голос Новикова был хриплым шепотом, терявшимся под высокими сводами холла.
Чернов обернулся. Он посмотрел на Новикова сверху вниз, не как на врага, а как на нечто незначительное, на помеху, на пятно на своем идеальном пальто. В его взгляде не было ни злости, ни страха. Лишь холодное, пренебрежительное безразличие.
«Все уже закончилось, детектив», — тихо, почти брезгливо сказал Чернов и, не удостоив его больше взглядом, сделал шаг к вращающимся дверям выхода.
«Нет… для меня не закончилось…» — прошептал Новиков в спину уходящему Чернову.
Затем он сделал то, чего никто не ожидал. Резким, отработанным за годы службы движением он выхватил пистолет из-под полы своей куртки. Это было его личное, зарегистрированное оружие. В холле раздались первые испуганные вскрики. Охрана, матерясь, бросилась к нему. Но было уже поздно. Новиков не направил пистолет на Чернова. Он поднес его к собственному виску.
Дмитрий застыл, мир сузился до этой одной точки. Он видел искаженные ужасом лица людей, видел, как кто-то падает на пол, пытаясь укрыться. Он видел, как Чернов, единственный во всем холле, не отшатнулся и не пригнулся. Он просто остановился и с живым, исследовательским любопытством обернулся, чтобы не пропустить финал.
Раздался оглушительный, сухой хлопок. Звук, который заставил содрогнуться мрамор и стекло. Детектив Новиков мешком рухнул на безупречно чистый пол.
Начался хаос. Пронзительные крики, паника, топот ног. Но Дмитрий не видел и не слышал ничего этого. Прикованный ужасом, он смотрел только на одного человека. Анатолий Чернов стоял абсолютно неподвижно в самом центре этого урагана. Он медленно опустил взгляд на тело, на расползающееся под ним темное пятно. Затем он снова поднял глаза. И в этот момент, в ту долю секунды, прежде чем его лицо снова приняло маску скорбного и шокированного добропорядочного гражданина, Дмитрий увидел это. Легкое, почти неуловимое искривление губ. Не улыбка. Ухмылка. Чистая, незамутненная, торжествующая ухмылка создателя, который с удовлетворением смотрит на то, как его творение — его конструкция из боли, ревности и отчаяния — сработало безупречно.
Эта ухмылка стала той трещиной, которую Дмитрий так долго искал. Но она была не в плане Чернова. Она была в его душе, и она вела прямо в преисподнюю. С этой секунды дело перестало быть для Дмитрия делом. Оно стало его личной миссией, его крестовым походом.
Последствия не заставили себя ждать. В прокуратуре он стал изгоем. Коллеги избегали его взгляда, в столовой за его столиком всегда было пусто. Он был ходячим символом катастрофы. Разговор с Ниной Громовой в роскошном ресторане стал пыткой. Она говорила о репутации, об ожиданиях партнеров, о цифрах в контракте. А он смотрел на нее и видел перед глазами ухмылку Чернова и тело Новикова на мраморном полу. Их миры больше не пересекались.
«Ты должен выбрать, Дмитрий. Эта безнадежная вендетта или твое будущее», — сказала она.
«У меня больше нет выбора», — ответил он.
Он вернулся в свою квартиру и заперся от всего мира. Теперь его одержимость обрела смысл и цель. Он превратил свое жилище в храм своей борьбы. На стенах висели не просто улики — там висели разрушенные жизни. Он начал работать с лихорадочной, почти безумной энергией. Он снова и снова пересматривал фотографии, перечитывал отчеты, изучал чертежи.
Он зациклился на деталях, которые казались незначительными. Он провел целую ночь, изучая гостиничные счета и телефонные распечатки любовников. Он пытался найти доказательство того, что Чернов знал об их связи до убийства. Он выстраивал сложные схемы, сопоставлял время звонков со временем транзакций по кредитным картам Чернова, пытаясь найти пересечение, доказать, что тот следил за ними. Но ничего. Стена была глухой. Каждый раз он упирался в безупречную, выверенную жизнь инженера.
Однажды к нему зашел коллега из соседнего отдела, молодой парень, который всегда им восхищался.
«Дим, тут дело одно интересное… — он положил на заваленный бумагами стол новую папку. — Может, отвлечешься?»
Дмитрий даже не посмотрел на него. Он просто сдвинул папку на край стола, не отрывая взгляда от фотографии гильзы, лежавшей на ковре в доме Чернова. Коллега постоял в неловком молчании и тихо вышел. Дмитрий остался один.
Слежка за Черновым, теперь свободным и неприкасаемым, стала для него ежедневным ритуалом. Он больше не прятался. Он просто был там. Он сидел в машине у филармонии. Он стоял через дорогу от его шахматного клуба. Он не нарушал закон, он просто присутствовал. Он хотел, чтобы Чернов знал, что он не отступит. Он хотел быть его тенью, его совестью. Но у Чернова, как он понимал, совести не было.
И Чернов играл с ним. Однажды Дмитрий увидел его в уличном кафе. Инженер сидел за столиком, пил эспрессо и читал газету, на первой полосе которой была статья об их деле. Чернов поднял глаза, посмотрел прямо на Дмитрия, сидевшего в машине в пятидесяти метрах, и едва заметно улыбнулся, прежде чем снова уткнуться в газету. Это было издевательство. Это было приглашение к игре.
И, конечно, та дождливая ночь, когда Чернов из окна своего кабинета кивнул ему. Этот кивок окончательно убедил Дмитрия, что он имеет дело с противником, который не просто на шаг впереди, а который сам пишет правила и создает игровое поле.
Именно в состоянии полного опустошения, когда все нити оборвались, он пришел к Лобанову, готовый сдаться. Но Лобанов, увидев безумие в его глазах и горы проделанной, хоть и бесплодной, работы, принял самое рискованное решение в своей карьере.
«Я не позволю тебе сдаться сейчас, — сказал он, положив тяжелую руку на плечо Дмитрия. — Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. Ты видел его душу в тот день в холле. Ты единственный, у кого есть шанс. Я дам тебе твой суд. Твой последний бой. Но знай, если ты проиграешь, ты похоронишь не только себя, но и репутацию всего нашего офиса на долгие годы».
Это был последний кредит доверия, выданный под залог его одержимости. Вернувшись в свою комнату, Дмитрий посмотрел на фотографию Чернова. Он не нашел трещину в его плане. Но он видел трещину в его душе — ту самую ухмылку. И он решил, что если он не может доказать вину Чернова по закону, он заставит его самого показать эту трещину всему миру. Он вытащит этого монстра на свет. Даже если для этого ему придется сгореть самому.
