Лиза стояла перед зеркалом в крошечной раздевалке студии и не узнавала себя.
Сорок лет. А руки дрожат, как у школьницы перед первым свиданием.
— Дура, — прошептала она своему отражению. — Какие курсы рисования? У тебя дома куча дел, ужин не готов, а ты...
Но договорить не успела. В зеркале мелькнуло что-то незнакомое. Блеск в глазах? Или просто слезы от стыда?
Двадцать лет назад она мечтала стать художницей. Поступила в институт, влюбилась в однокурсника Диму, вышла замуж на втором курсе. Потом дети, переезды, быт... И мечты остались где-то в пыльной коробке на антресолях вместе с её старыми кисточками и красками.
— Лиза, проходите! — позвал преподаватель из класса.
Она вздохнула и шагнула в светлую комнату, пахнущую красками и свободой.
Мольберт. Белый лист. Кисть в руке.
Боже... Как же она скучала по этому.
Первый мазок — робкий, неуверенный. Второй — смелее. Третий... И вот уже на листе оживает что-то своё, настоящее. Не борщ на завтра, не школьные тетради детей, не носки мужа.
Её.
Час пролетел как минута. Лиза смотрела на свой первый за двадцать лет рисунок — простенький пейзаж с берёзками — и чувствовала себя человеком. Не мамой, не женой, не домохозяйкой.
Просто Лизой.
— Красиво получилось, — сказала женщина за соседним мольбертом. — Вы давно рисуете?
— Двадцать лет назад бросила, — Лиза улыбнулась. — А сегодня... решилась вернуться.
Домой ехала окрылённая. В метро рассматривала лица людей, замечала игру света и тени, цветовые сочетания. Всё казалось ярче, живее.
Я жива, — думала она, сжимая в руке расписание занятий. Я снова жива.
… Ключ в замке повернулся с каким-то зловещим щелчком.
Тишина. Непривычная, тягучая тишина вместо обычного семейного гомона.
— Дима? Дети? — позвала Лиза, снимая куртку.
Никто не отозвался.
Она прошла в гостиную и замерла. Муж сидел в кресле, глядя в телевизор, но взгляд его был пустой. Дочка Катя копошилась с телефоном на диване, демонстративно не поднимая глаз. Сын Артём что-то строчил в тетради, но слишком сосредоточенно, слишком напряжённо.
Театр. Это был самый настоящий театр.
— Привет, — сказала Лиза негромко. — Как дела?
Дима медленно повернул голову. Посмотрел на неё так, словно видел впервые. И в этом взгляде было столько холода, что у Лизы ёкнуло сердце.
— Привет, — сухо ответил он. — Как твои дела? Развлеклась?
Слово «твои» прозвучало как пощёчина.
— Дим, я же говорила, что иду на курсы...
— Говорила, — кивнул он. — Только забыла добавить, что нам придётся самим себе ужин разогревать. Что детям приходится делать уроки без мамы. Что я после двенадцатичасового рабочего дня должен ещё и дома всё разгребать.
Катя громко вздохнула, не отрываясь от телефона:
— Мам, а где мои джинсы? Они же не постираны!
— И рубашка моя мятая, — добавил Артём, по-прежнему не поднимая глаз от тетради. — Завтра в школу в чём идти?
Лиза растерянно посмотрела на них. Час. Она отсутствовала всего час!
— Ребят, я же предупреждала... Джинсы в корзине, постираю завтра утром. А рубашку можно погладить...
— Не в этом дело, — перебил Дима. Он встал, подошёл ближе. И в его голосе появились те самые нотки, от которых у Лизы всегда сжималось сердце. — Дело в том, что ты предала нас.
— Дим, что ты говоришь...
— Предала! — повторил он громче. — Двадцать лет я на тебя работаю, обеспечиваю, чтобы ты могла сидеть дома, заниматься семьёй. А ты? Ты не думаешь о семье, ты думаешь только о себе!
Каждое слово било наотмашь.
— Я так для вас стараюсь, — продолжал Дима, и в голосе его зазвучали мученические нотки. — Работаю как проклятый, чтобы вы ни в чём не нуждались. А ты... ты неблагодарная. Час для себя важнее семьи, да?
— Папа прав, — подала голос Катя, наконец оторвавшись от телефона.
— Да, — поддакнул Артём.
Лиза стояла посреди комнаты и чувствовала, как мир рушится вокруг неё. Час назад она была счастлива, жива, полна сил. А теперь... Теперь она снова превращалась в виноватую, эгоистичную, плохую жену и мать.
— Дим, дети, я не хотела... — начала она, но голос предательски дрогнул.
— Не хотела? — Дима усмехнулся. — Конечно, не хотела. Просто захотелось поиграть в художницу за наш счёт.
За наш счёт.
Эти слова вонзились в сердце как нож. Значит, двадцать лет жизни, отданные семье, — это ничто. Её труд, её жертвы, её любовь — всё это не считается. А час, украденный для себя, — это предательство.
— Я... я подумаю, — прошептала Лиза.
— Подумать тут нечего, — отрезал муж. — Либо семья, либо твои художества. Выбирай.
Он вернулся в кресло, демонстративно включив звук телевизора погромче.
Разговор был окончен.
Лиза медленно побрела на кухню готовить ужин. Руки дрожали, в горле стоял ком. А в сумке лежало расписание курсов — смятое, как и её мечты.
Может, он прав? — думала она, нарезая лук сквозь слёзы. Может, я действительно эгоистка?
Но где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке души, тихо возмущался голос:
А где же МОЯ жизнь?
…
Три дня Лиза ходила как в тумане.
Готовила, стирала, убирала — всё как обычно. Только внутри что-то надломилось. Каждый раз, проходя мимо сумки с расписанием курсов, сердце сжималось.
Может, выбросить? И забыть этот глупый порыв?
Дима вёл себя так, словно ничего не произошло. Утром чмокал в щёку, вечером рассказывал о работе. Дети тоже были обычными — ругались, смеялись, просили помощи с уроками.
Всё нормально. Но почему же так тошно?
В четверг позвонила Ксюша.
— Лизка, как дела? Что там с твоими курсами?
И Лиза разрыдалась. Прямо в трубку, навзрыд, как маленькая.
— Ксюш, приезжай, — всхлипнула она. — Мне кажется, я схожу с ума.
Подруга примчалась через полчаса с тортом и бутылкой вина.
— Рассказывай, — сказала она, усаживая Лизу на диван. — Всё по порядку.
И Лиза рассказала. Про курсы, про счастье от рисования, про холодный приём дома. Про слова Димы, про чувство вины, которое грызло изнутри.
Ксюша молча слушала, наливала вино, кивала. А когда Лиза замолчала, неожиданно спросила:
— Лиз, а сколько раз за последний год Дима ходил с друзьями в бар?
— Ну... не знаю. Раз в неделю, может?
— А в спортзал?
— Три раза в неделю...
— А на рыбалку с братом?
— Каждые выходные летом. Но при чём тут...
— При том! — Ксюша стукнула кулаком по столу. — Он ходит в бар, в спортзал, на рыбалку — и это нормально. Это его время, его интересы, его право. А ты попробовала час в неделю посвятить себе — и ты предательница!
Лиза моргнула, словно очнувшись.
— Ксюш, но это же...
— Что? Другое? — Подруга наклонилась ближе. — Лиз, послушай меня внимательно. Твой муж двадцать лет приучал тебя к мысли, что у тебя нет права на собственную жизнь. Что твои потребности — ерунда. Что если ты хочешь что-то для себя — ты плохая жена и мать.
Слова Ксюши звучали как откровение. Болезненное, но необходимое.
— Помнишь, как ты хотела работать, когда Артём пошёл в школу? — продолжала подруга. — Дима сказал: «Зачем? У нас же всё есть». А когда ты предложила съездить к маме на неделю? «Как же я без тебя? А дети?»
— Но он же не запрещал...
— Не запрещал?! — Ксюша чуть не подпрыгнула. — Лиз, он не запрещал — он гасил. Каждое твоё желание, каждую мечту. Через вину, через чувство долга, через «ты же мать, ты же жена».
Лиза сидела молча, переваривая услышанное. В голове проносились картинки последних лет...
Вот она хочет записаться на курсы английского — а Дима говорит: «А кто будет с детьми сидеть?»
Вот она мечтает о поездке с подругами — а он вздыхает: «Конечно, развлекайся, а я тут один со всем справляюсь».
Вот она просто хочет полежать в ванне подольше — а он стучит в дверь: «Лиз, где мои носки?»
— Боже, — прошептала она. — Ксюш, а что же делать?
— Жить, — просто ответила подруга. — Жить своей жизнью. Ходить на курсы, рисовать, дышать полной грудью. А семья... семья должна поддерживать твоё счастье, а не убивать его.
— Но дети...
— Дети выросли! Кате семнадцать, Артёму пятнадцать. Они прекрасно справятся без мамы два часа в неделю. И знаешь что? Им даже полезно будет увидеть маму живую, а не выжатую как лимон.
Ксюша встала, подошла к сумке Лизы, достала смятое расписание курсов.
— Завтра занятие, — сказала она, разглаживая листочек. — Пойдёшь?
Лиза посмотрела на расписание, потом на подругу. В груди что-то тёплое шевельнулось. Что-то забытое и родное.
Надежда.
… Утром Лиза проснулась с необычным чувством. Страшно, но... решительно.
За завтраком она объявила:
— Сегодня в шесть иду на курсы.
Дима поперхнулся кофе.
— Как это — идёшь? Мы же всё обсудили!
— Нет, — спокойно ответила Лиза. — Это ты всё решил за меня. А я просто испугалась и согласилась.
— Мам, — вмешалась Катя, — но мне же рубашку гладить...
— В шкафу висят ещё три чистые. Выберешь любую. Да и вообще, пора учиться обращаться с утюгом.
— А ужин? — поинтересовался Артём.
— В холодильнике есть суп и котлеты. Разогреете в микроволновке.
Дима медленно поставил чашку на стол. Лицо его потемнело.
— Лиза, ты что, совсем с ума сошла? Я тебе русским языком сказал...
— Русским языком я тебе говорю сейчас, — перебила его Лиза, и сама удивилась твёрдости собственного голоса. — Два часа в неделю — это не предательство. Это моё право на жизнь.
— Какое ещё право?! — взорвался Дима. — Твоё право — семья! Дом! Дети!
— И семья, и курсы, — сказала Лиза. — Одно другому не мешает.
— Мешает! То носки не постираны, то ужин холодный...
— Дим, — Лиза встала, подошла к мужу. — Ты взрослый мужчина. Ты можешь постирать носки сам. И разогреть ужин тоже можешь.
Он смотрел на неё так, словно видел инопланетянку.
— Ты... ты изменилась, — наконец выдавил он.
— Да, — кивнула Лиза. — Я вспомнила, что существую не только для того, чтобы всем вам прислуживать.
Дима резко встал, швырнул салфетку на стол.
— Если ты сегодня пойдёшь на эти дурацкие курсы — не жди, что я буду это терпеть!
— А что ты сделаешь? — спокойно спросила Лиза. — Выгонишь меня? За то, что я два часа в неделю рисую?
Он открыл рот, но слов не нашёл. Потому что понял: угрозы больше не работают.
— Пап, — неожиданно подал голос Артём. — А может... ну, может, маме и правда можно? Все родители наших одноклассников на какие-то курсы ходят, в спортзалы...
— Да и что такого? — поддержала Катя. — Два часа в неделю. Мы же не маленькие.
Дима растерянно посмотрел на детей, потом на жену.
— Это всё она, — кивнул он в сторону Лизы. — Настроила вас против меня.
— Папа, — Катя закатила глаза. — Никто никого не настраивал. Просто мама имеет право на хобби, как и ты.
В семь вечера Лиза вошла в студию с гордо поднятой головой.
Дома её ждали... относительный порядок. Дети сделали уроки, разогрели ужин, даже посуду помыли. Дима сидел в своём кресле с кислым лицом, но промолчал.
— Как дела? — спросила Лиза, снимая куртку.
— Нормально, — буркнул он.
— Мам, а покажешь, что рисовала? — попросила Катя.
Лиза достала рисунок — пейзаж с дорогой, уходящей вдаль.
— Красиво, — искренне сказал Артём. — А научишь меня?
— Конечно, — улыбнулась Лиза.
Дима демонстративно переключил канал телевизора.
Но Лизе было всё равно. Она смотрела на свой рисунок и понимала: дорога действительно уходит вдаль. И она, наконец, решилась по ней идти.
Через месяц Дима перестал дуться. Ещё через месяц даже спросил, как дела на курсах. А когда Лиза показала свою первую законченную картину — портрет дочери, — он долго молчал, а потом сказал:
— Повесим в гостиной.
Дети гордились мамой-художницей. Лиза снова начала жить, а не просто существовать. А семья... семья оказалась крепче, чем казалось. Просто ей нужна была не жертва, а счастливая жена и мать.
Также вам может быть интересно: