Валентина Петровна с необычной для неё прямотой бросила эти слова, едва мы присели на скамейку у песочницы. Я всё ещё ощущала на себе её воинственный взгляд. Серёжа, её внук и друг моего сына, копался неподалёку, строя песчаную крепость.
— Я двоих растила без бабушек, работала на двух работах, — продолжала она, поправляя выбившуюся прядь седых волос, — никто мне не помогал, но ничего, справились! А сейчас почему-то считается: если у тебя есть бабушка, то всё, задача решена. Я устала...
Я кивнула — и правда, Валентина Петровна выглядела не столько усталой, сколько решительной. На ней была аккуратная льняная блуза, лицо подтянутое, ровное, но под глазами давно уже залегли тени. В руках — бумажный стаканчик с кофе. Она будто обдумывала каждое слово.
— Не поймите меня неправильно, — перешла она на доверительный тон, — этот мальчишка мой родной свет, я его люблю, но я не могу больше так…
Вдруг где-то внутри неё надломилось что-то очень личное, потому что она понизила голос и доверилась мне, почти как подруге:
— Я ведь думала, что уйду с работы на год-другой. Мама тогда совсем слегла, а тут дочь с внуком. Но год превратился в семь. Семь лет — и все не мои. Все через чужие жизни…
В тот вечер я долго думала об этом разговоре
Для Валентины Петровны «чужая жизнь» — не просто образ: она действительно живёт, разрываясь между двумя адресами в разных районах города. К больной матери. К дочери — помогать с внуком...
Как-то вечером я зашла к ней в гости — она пригласила на чай после прогулки. На кухонном столе — аккуратно разложенные лекарства, лежат две записки: для мамы, если что-то случится ночью, для дочери — как сделать перепелиные котлеты Серёже.
Я разогрела чайник, а Валентина Петровна машинально, почти автоматически, вытирала столешницу, потом неожиданно села рядом и, опустив плечи, прошептала:
— Мама у меня непростая. Её характер — ой, держись! Всё надо делать, как она скажет. Я ей и уко.лы, и ванну, и даже в салон её в инвалидной коляске возила, делали причёску… Хоть бы раз сказала спасибо! Только покряхтит: «Ты не дочь, а мучение моё»… Дочке помочь с ребёнком — да, надо! Но я себе даже блеск для губ купить не могу. Только бы им всего хватало.
Я не стала утешать дежурными фразами. Может, просто посидеть и молча выслушать — лучшее, что можно дать женщине, которая столько лет отдаёт себя другим.
***
Когда мама Валентины Петровны умер.ла, она долго сидела у её кровати. Улица была залита слепящим апрельским солнцем, в квартире пахло ромашковым чаем и лекарствами.
Она смотрела в окно и внезапно поняла, что не знает — кто она сейчас, когда не надо больше каждую минуту находиться «на подхвате». Горе было смешано с каким-то странным облегчением — будто бы с груди медленно снимали огромный груз.
В тот же вечер муж Пётр, крепкий мужчина лет шестидесяти пяти, впервые за долгое время ненадолго задержался после работы не дома. Дочь Анна позвонила только к ночи, сдержанно протянула: «Мама, держись, если что — приезжай к нам, Серёжа скучает».
— Как будто нельзя просто так приободрить, — подумала Валентина Петровна, а вслух сказала себе: — Ладно, всё теперь на место встанет.
***
Через неделю после похо.рон в доме наконец воцарилась тишина. Но и она была какой-то чужой, неуютной. Валентина Петровна с утра мыла пол, разбирала бумажные коробки из-под лекарств — всё время что-то делала.
К вечеру глаз зацепился за открытку: «Счастья тебе, мамулечка!» — на обороте корявый детский почерк дочери. Валентина Петровна вдруг заплакала. Открыто, громко, без стыда перед стенами.
***
Позже столкнулась с дочерью возле школы — Серёжу надо было забрать пораньше:
— Мам, ну ты ведь сейчас посвободней, — Анна растерянно теребила ремешок сумки, — может, пару раз отведёшь внука на кружок? Я на работе зашиваюсь, Артём… ну ты же знаешь.
— Доченька, я неделю как маму похо.ронила, — голос Валентины Петровны дрогнул, но она собралась, — я устала. Ты сильная, справишься пару дней.
Анна обиженно поджала губы:
— Справлюсь, конечно. Только раньше ты не отказывала, а теперь…
— Я раньше жила не для себя, Анюта. Я почти забыла, кто я как женщина, помимо «мамы» и «бабушки». Мне надо передохнуть, — впервые в жизни произнесла Валентина это не шёпотом, а вслух.
В тот год Валентина Петровна ничего не делала «как обычно»
Она сняла сама с себя свои обязательства: не встала в пять утра печь сырники, не звонила дочери каждые выходные, не навестила Серёжу в его первый день в лагере.
Вместо этого записалась на йогу, стала читать романы, которые раньше только покупала «про запас», пошла в театр одна.
Муж Пётр сперва был насторожен:
— Ты что, загулять решила, дорогая?
— Нет, я просто хочу вспомнить себя, — улыбнулась Валентина Петровна.
— А что, если дочь всерьёз на тебя обидится?
— Тогда попрошу её не обижаться, а, наконец, повзрослеть и справляться самой, с мужем.
Пётр кивнул, но ушёл задумчивый. За ужином он аккуратно заметил:
— Вера Петровна в прошлом году тоже всё на себе тащила — пока ногу не сломала. А теперь её и дома никто не слушается. Наверное, правильно, что ты решила отдохнуть.
Позже, когда Валентина сидела на балконе с книгой, муж вышел к ней и неуверенно спросил:
— Может, съездим куда-нибудь?
— Да! Давай попробуем! В августе?
Он молча взял её за руку — жест, давно забытый между ними...
Дочь Анна сменила тактику
— Ты ведь Серёже самая родная. А вдруг няня будет не та, вдруг у него температура…
— Ты думала, у меня-то за мою жизнь не было проблем? Но у нас никто не сидел с тобой, и мы с твоим отцом делили обязанности между собой.
— Сейчас не то время, мам. Сейчас другие риски.
— Сейчас другое время, но одни и те же дети. И все мы, если честно, когда-нибудь должны научиться решать свои задачи сами.
Анна, всё это время строившая из себя взрослую, расплакалась.
— Мам, мне просто страшно! Вдруг я сама не справлюсь? Если честно — мне так удобно, что ты рядом…
Валентина Петровна аккуратно обняла дочь:
— Я всегда рядом. Но если ты не попробуешь без меня — когда же ты поймёшь, что умеешь быть самостоятельной?
Купленные в последний момент билеты на поезд в Сочи стали для семьи главной темой разговоров
— Мам, а мы что теперь… три недели без тебя?
— Анют, у тебя отпуск, у Артёма две смены подряд… Найдёте выход.
— Ну хоть список телефончиков нянь оставь…
— Оставлю. Но пусть Серёжа учится складывать свои вещи сам, — подшучивала бабушка, собирая чемодан.
Пётр пытался делать невозмутимое лицо, но щурился счастливо. Он изучил каждую экскурсию, составил список местных кафешек, принёс с рынка новое летнее платье для жены:
— Ты всегда покупала что-то для других, пора уже и для себя!
За два дня до отъезда Валентина Петровна впервые за много лет достала старый альбом. В нём фотография: молодая смешливая девушка в коротких шортах и в полосатой маечке.
— Ты на море, ещё до детей… — Пётр улыбнулся. — Ты тогда была дерзкой.
— Я хочу попробовать стать такой снова.
В августе Валентина Петровна и Пётр отправились на юг
Её телефон не замолкал: Анна спрашивала, как приготовить суп-пюре для Серёжки, как убрать пятно с футболки, какой дать сироп при кашле. Бабушка отвечала сдержанно, но каждый раз добавляла:
— Ты справишься сама. Я верю в тебя.
На третьей неделе отпуска Анна написала короткое сообщение:
— Мам, всё нормально. Даже весело! Спасибо за терпение.
Валентина Петровна узнала себя той самой девушкой с фотографии: на пляже она смеялась над Петром, плыла к буям, не боясь воды, училась есть мороженое на ходу. Муж однажды признался:
— Я за столько лет тебя такой лёгкой не видел…
Она впервые за последнее время посмотрела на него влюблённым взглядом. —
— Я и сама себя такой не помню…
Когда они вернулись домой, привычки Валентины Петровны изменились
Она больше не бросалась спасать всех вокруг, отвечала на просьбы помочь с внуком не «да, конечно!», а «я подумаю, когда мне удобно». Она снова полюбила зеркала, поставила на видное место флакончик любимых духов, делала для себя особый кофе по утрам.
Однажды, когда Анна привела Серёжу на площадку, между ними случился яркий разговор:
— Мам, ну кто ещё кроме тебя, — начала дочь привычным тоном.
— Анют, перестань, я не могу больше всю жизнь быть подстраховкой. Ты же сильная, умная, я горжусь тобой.
— Ты изменилась, мам…
— Я «прокачалась», — Валентина Петровна мягко, но твёрдо улыбнулась. — Я научилась, что если не давать себе отдыха, бегать по каждому зову, то потом никто не позаботится о моём покое.
Дочь молчала несколько минут, и вдруг уткнулась матери в плечо:
— Прости меня, мам… Ты права. Иногда мы забываем, что у наших мам — тоже есть жизнь.
Внук Серёжа, который слушал этот диалог, тихо обнял бабушку и вдруг произнёс:
— Я тебя люблю, бабушка! Даже если ты уезжаешь!
— И я тебя люблю, мой хороший. Я никогда не уезжаю навсегда.
На следующей неделе Валентина Петровна встретилась с подругами в любимой кафешке
Одна из них пожаловалась:
— Дети думают, что бабушка — это бесплатное приложение...
Валентина Петровна тут же спокойно ответила:
— Надо научиться отказывать. Иначе не обретёшь ни себя, ни уважения. Я научилась.
Через год Анна сама отправила Серёжу в летний лагерь и поехала с мужем на Алтай.
— Мам, спасибо за урок! — писала она в сообщения. — Я стала самостоятельнее. Теперь я учусь, как однажды училась ты.
А Валентина Петровна вернулась к жизни, о которой втайне мечтала: с поездками, чтением книг, любимым мужем, чашкой кофе для себя.
Она помнила о своей главной роли — не функции, а живого человека, умеющего радоваться. Иногда, оглядываясь назад, она ни о чём не жалела.
Детская площадка уже обрела новых бабушек — тревожных, запыхавшихся, всегда «спасавших» своих детей. Валентина Петровна теперь уступала место на скамейке, приветливо кивала новичкам, советовала поберечь себя.
— Я ведь уже пожила для других, — говорила она. — Пора и для себя.
И улыбалась новой жизни — жизни, в которую наконец вернулась сама.