Глава 13.
Четвертый день он был тенью на этих скалах. Четвертый день пронизывающий горный ветер был его единственным собеседником, а холодный, шершавый камень — его постелью и наблюдательным постом.
Аксунгар лежал на скалистом уступе, не двигаясь часами, и смотрел. Внизу, впиваясь в землю, словно клык хищного зверя, из ущелья торчал монастырь Святого Георгия.
Солнце медленно ползло по небу, и каменные стены меняли свой облик. Утром, в лучах рассвета, они казались почти благостными, местом уединения и молитвы.
Днем превращались в грозную, неприступную крепость. А с наступлением сумерек монастырь становился тем, чем был на самом деле — гробницей, черной дырой, поглощающей свет и надежду.
Аксунгар уже не был ни воином Османа, ни бывшим пленником текфура. Все роли остались там, внизу, в мире людей. Здесь, наверху, он был первобытным охотником. Орлом, изучающим гнездо гадюки.
Он заставлял себя не думать, лишь впитывать. Его натренированный глаз отмечал и запоминал все: ленивую смену караула на южной стене, точное время, когда солнце било в глаза дозорным на западной башне, маршруты патрулей, которые никогда не заходили в дальний, заросший бурьяном угол двора.
Он заметил, что стражники — не дисциплинированные солдаты, а скорее мрачные, грубые наемники, лишенные воинской выправки, но полные жестокой силы. Они не маршировали, а шаркали, не несли службу, а отбывали повинность.
На куске дубленой кожи, придавленном камнем, чтобы не унес ветер, рос подробный план: башни, ворота, казармы, конюшни. Особой пометкой он обвел небольшие задние ворота у северной стены, выходящей на отвесный обрыв.
Дважды в день — на рассвете и на закате — оттуда выезжала скрипучая повозка. Двое угрюмых слуг торопливо сбрасывали в ущелье мусор и нечистоты и, не оглядываясь, спешили обратно, словно боялись самого места. Это был потенциальный путь. Или, по крайней мере, слабое место в обороне зверя.
Боль о погибшем брате никуда не ушла. Иногда, когда мимо пролетала пара орлов, в груди невыносимо щемило. Он вспоминал, как они с Конуром в детстве так же следили за птицами, мечтая о крыльях. Но здесь, наедине с ветром, эта боль преобразилась.
Она больше не была ноющей раной. Она стала острым, холодным осколком льда в его сердце. Этот лед не давал ему чувствовать голод, усталость или страх. Он делал его безжалостным. Он делал его совершенным оружием.
***
Наблюдения было мало. Четырех дней хватило, чтобы изучить повадки зверя. Теперь нужно было подобраться к его шкуре, почувствовать его дыхание. На пятую ночь, когда безлунное небо стало его плащом-невидимкой, Аксунгар начал спуск. Он оставил все лишнее: тяжелый плащ, сумку с припасами. С собой — лишь нож за поясом и моток крепкой веревки через плечо.
Спуск по почти отвесной тропе был танцем со смертью на краю пропасти. Каждый уступ был предательски хрупким. Несколько раз мелкие камни срывались из-под его сапог и беззвучно исчезали в черной пустоте внизу. Один раз рука соскользнула с влажного выступа, и он на мгновение повис на кончиках пальцев другой руки, чувствуя, как бездна тянет его к себе.
Сердце на миг замерло, но ледяной осколок в груди не дал панике взять верх. Он подтянулся, нашел новую опору и продолжил спуск, двигаясь еще медленнее, еще тише. Он был призраком, растворяясь в ночи.
Наконец, его сапоги коснулись узкой полоски твердой земли у подножия северной стены. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пропитанным запахом гнили и отчаяния, который шел от мусорной кучи. Огромная стена нависала над ним, давила своей массой.
Он стоял в тени тех самых ворот, из-под которых сочилась зловонная жижа. Охраны здесь не было — кто в здравом уме станет нападать с отвесного обрыва? Аксунгар прижался ухом к шершавому, холодному дереву, затаив дыхание и превратившись в слух.
***
За стеной слышались приглушенные, раздраженные голоса. Двое стражников, видимо, укрылись в нише ворот от пронизывающего ветра.
— ...опять эта вонь, — жаловался один, лениво ковыряя что-то в зубах. — Утром снова караван с «товаром» от работорговцев. Опять таскать этих несчастных в подвалы. Сил моих нет смотреть на их лица.
— Заткнись, — прошипел второй, явно старший. — Услышит кто из людей Филарета, и будешь сам в подвале чистить нужники. Это не «товар», а «жертвы» для алтаря нашего господина. Их страх, говорят, питает его силу.
— Да какая разница, рабы или жертвы, — проворчал первый. — Их все равно никто больше не увидит. Жаль детей, совсем еще крохи попадаются... Их крики потом всю ночь в ушах стоят.
Сердце Аксунгара не просто пропустило удар — оно остановилось. Ледяной осколок в его груди треснул. Жертвы? Дети? Филарет? Значит, этот змеиный клубок вел прямо к нему. Он понял, что это место — не просто тайная крепость заговорщиков. Это капище какого-то чудовищного культа.
Его взгляд, ставший диким, метнулся к куче мусора, выброшенного ранее. Среди гниющих отбросов, тряпья и объедков он заметил что-то светлое, чужеродное. Он осторожно, боясь издать хоть звук, потянулся и вытащил предмет. Рука наткнулась на что-то липкое, но он не обратил внимания.
Это была маленькая деревянная лошадка на колесиках. Простая детская игрушка, вырезанная, видимо, любящим отцом. Дерево было гладко отполировано маленькими ручками.
Игрушка была сломана, одно колесо отвалилось. А еще она была испачкана чем-то темным. Аксунгар поднес ее ближе к глазам, пытаясь разглядеть в темноте. И понял.
Это была кровь. Запекшаяся, почерневшая кровь.
Холод, не имеющий ничего общего с ночной прохладой, сковал его тело. Мир сузился до этой маленькой, сломанной игрушки в его руке. Перед глазами стояла не вражеская цитадель. Перед ним был ад на земле. Тошнота подкатила к горлу, и он с трудом подавил рвотный позыв.
***
В один миг все изменилось. Лед в его сердце не просто треснул — он взорвался, превратившись в обжигающее пламя. Осторожный разведчик умер. Родился мститель.
Он больше не думал о риске. Он не думал о тишине. Забыв про все, он в несколько мощных, яростных рывков взобрался обратно на скалу. Его руки сдирались в кровь об острые камни, легкие горели огнем, но он не чувствовал боли.
Он чувствовал только праведный гнев, очищающий и всепоглощающий. Миссия по сбору информации закончилась. Началась миссия возмездия.
Он добежал до места, где спрятал коня, который встретил его тихим ржанием. Прежде чем вскочить в седло, он в последний раз обернулся и посмотрел на монастырь. Теперь это была не крепость и не капище.
Это была раковая опухоль на теле этой земли, гнойник, источающий зло, который нужно было вырезать каленым железом до самого корня.
В его глазах, где раньше был лишь холодный расчет профессионала, теперь бушевал пожар. Он вскочил на коня, сжал в руке окровавленную деревянную лошадку — свое страшное доказательство — и, не щадя животное, пустил его в галоп.
Он мчался прочь от этого проклятого места, и каждый удар копыт по каменистой тропе отдавался в его пылающем сердце одним-единственным словом: «Смерть».