Предложение, от которого можно отказаться
Тишина. В доме Анны она стала физической величиной. Плотной, как войлок. Она забивалась в уши, оседала на дорогих поверхностях липкой пылью. Стук её собственного сердца в висках казался оглушительным. Шуршание кашемира, когда она проходила по гостиной, — предательским. Мир, некогда безграничный, как океан, в котором она была хищной и быстрой акулой, теперь сжался до размеров аквариума. Идеального, роскошного аквариума с бездушным GPS-сигналом в качестве невидимой стенки. Она часами стояла у огромного панорамного окна, глядя на свой сад, тронутый первым инеем. Она была экспонатом в собственном музее. Произведением искусства под названием «Женщина на грани».
Паранойя стала её второй кожей. Тёмный седан, который уже третий день парковался на углу. Это они? Или просто кто-то приехал в гости к соседям? Курьер, доставивший продукты, посмотрел на неё слишком долго. Он шпион? Она вздрагивала от каждого шороха. Её крепость, её убежище превратилось в её же пыточную камеру.
Визит адвоката Орлова не принёс облегчения. Он вошёл в её стерильную гостиную, и от его дорогого костюма пахло не успехом, а безнадёжностью и старой бумагой.
— Новости скверные, Анна Геннадьевна, — начал он без предисловий. Его портфель щёлкнул, как затвор. — Показания Светланы Фроловой — это катастрофа.
Он говорил, а Анна смотрела на пылинку, танцующую в солнечном луче.
— Она плачет. Она страдает. Она — идеальная жертва в глазах присяжных. А вы… — он сделал паузу, — вы — идеальный злодей. Прокурор уже лепит из вас образ расчётливой интриганки, которая втёрлась в доверие к убитой горем женщине и хладнокровно убедила её, что убийство — это акт милосердия.
— Но это ложь! — выдохнула Анна. Воздуха в комнате стало меньше.
— Правда — это то, что можно доказать, — отрезал Орлов. Металлический привкус на языке. — А доказать, что Глеб ей угрожал, мы не можем. У нас. Нет. Ничего. Только ваши слова против её слёз. Мы проигрываем.
Он помолчал, давая словам впитаться в тишину.
— Но, — его голос стал тише, почти вкрадчивым, и от этого ещё более жутким. — Есть один способ. Радикальный. Грязный. Но, возможно, единственный. Мы должны уничтожить свидетеля. Не буквально. Морально. Мы должны заставить присяжных её возненавидеть.
Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Что вы предлагаете?
— Я предлагаю вам рассказать суду другую историю. — Орлов подался вперёд, его глаза были похожи на два тусклых серых камня. — Вы расскажете, что это Светлана была на грани. Что муж умирал слишком медленно, а деньги заканчивались. Что она сама жаловалась вам, что хочет свободы, хочет «жить полной грудью». Вы расскажете, что в тот день Светлана сама попросила вас отвлечь сиделку. Чтобы «побыть с мужем наедине». А когда вы вернулись, Сергей был уже мёртв. Она убила его. А потом, испугавшись, решила сделать из вас козла отпущения.
Он откинулся в кресле. Довольный.
— Мы создадим «обоснованное сомнение». Это сработает, Анна Геннадьевна. Это ваш единственный шанс.
Анна смотрела на него. Её не тошнило. Внутри всё омертвело. План был гениален. План был в её стиле. Он предлагал ей просто быть собой. Той, кем её все и так считали.
Она вспомнила лицо Светланы. Несчастное, заплаканное. Женщина, раздавленная горем.
И вдруг что-то внутри неё, какая-то последняя, забытая частичка старой Ани Кораблевой, взбунтовалась. Той Ани, которая умела дружить.
— Нет, — слово вырвалось само, тихое, но твёрдое, как камень.
Орлов удивлённо поднял брови.
— Что «нет»?
— Я. Не. Буду. Этого. Делать. — Она произнесла это по слогам. — Что угодно, но не это. Она моя подруга. Я не буду топить её, чтобы спасти себя.
Орлов смотрел на неё с откровенным изумлением. Он ожидал чего угодно — торга, истерики, новой лжи. Но не этого. Не принципов.
— Что ж, Анна Геннадьевна, — он развёл руками. — Тогда у меня для вас плохие новости. Без этого у нас нет защиты. Готовьтесь к худшему. Вы сядете. Надолго.
Он собрал свои бумаги. Каждый щелчок замка его портфеля отдавался в голове Анны, как удар судейского молотка. Он ушёл, оставив её наедине с её неожиданной, самоубийственной порядочностью.
Расследование дилетанта
Алиса была одержима. Она знала, что должна действовать. Быстро. Отчаянно. Идея была безумной, унизительной. Но другой не было.
Темнота. Холод. Она натянула капюшон до самых глаз. Дом Светланы в элитном посёлке выглядел как пряничный домик. С милыми фонариками и идеальным газоном. Алиса прокралась к его задней части, где стояли мусорные баки.
Запах. Он ударил в нос. Смесь кислого молока, кофейной гущи и чего-то ещё, неопределимо-мерзкого. Она натянула перчатки. Руки дрожали. «Что я делаю? — пронеслось в голове. — Я роюсь в чужом мусоре. Я стала как она. Готовая на всё».
Она вскрывала пакет за пакетом. Липкое. Мокрое. Холодное. Ничего. Пустые упаковки, огрызки, бумажки. Она уже была готова сдаться, когда её пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Телефон. Старый. Кнопочный. Одноразовый.
Внезапно на крыльце вспыхнул свет.
Дверь открылась. На пороге стояла Светлана. Её лицо было лицом призрака.
— Кто здесь?
Алиса замерла. Потом медленно выпрямилась.
— Это я. Алиса.
Ужас на лице Светланы был почти осязаем.
— Что ты здесь делаешь?! Убирайся! Немедленно!
— Пожалуйста, выслушайте! — Алиса шагнула к ней, сжимая в кармане телефон. — Я знаю, он вам угрожал! Глеб! Он заставил вас!
— Я не знаю никакого Глеба! Уходи! Уходи, или я вызову полицию!
Светлана, рыдая, захлопнула дверь. Алисе пришлось бежать. Она проиграла. Но теперь у неё в кармане была улика.
В полном отчаянии она встретилась с Марком. Он сидел в своей старой машине, грел для неё руки о бумажный стаканчик с кофе. Она рассказала ему всё. Он молча слушал.
— Ты сумасшедшая, — наконец сказал он. — Но смелая. Так нельзя. Тебя поймают. Но… у меня есть идея получше. Мой дядя. Он работает в службе безопасности сотовой компании. Он бывший… в общем, серьёзный человек. Может, он сможет неофициально «пробить» эту трубу? Узнать, кто и кому с неё звонил.
Алиса посмотрела на него. В его глазах была не жалость. А участие. Он становился её соучастником.
Цена власти
Вечер. Анна сидит одна в тёмной гостиной. Тишина. Отчаяние. В дверь звонят. Она открывает. На пороге — Павел. Его лицо — серая маска усталости.
— Паша?
— Аня, я… — он вошёл, не обняв её. Он не мог смотреть ей в глаза. — Я говорил с юристами. С Андреем Петровичем. Они правы. Всё кончено.
Он ходил по комнате, как зверь в клетке.
— Моя карьера… она рушится. Пресса. Оппозиция. «Мэр, чья жена — убийца». Я не могу от этого отмыться. Не могу.
Он замолчал, глядя в тёмное окно.
— Я люблю тебя, — сказал он, и это прозвучало как эпитафия. — Бог видит, люблю. Но я не могу… я не могу пожертвовать всем, что строил свою жизнь.
Он наконец остановился и посмотрел на неё.
— Завтра утром мои юристы подадут на развод.
Слова упали в тишину комнаты, как камни.
— Это должно быть публично. Быстро. Громко. Я сделаю заявление. Что я был обманут. Что я разрываю все связи. Это… единственный способ.
Он ожидал слёз. Истерики. Но она молчала.
— Но, — его голос дрогнул. — Это не значит, что я тебя бросаю. Не совсем. Орлов останется твоим адвокатом. Я всё оплачу. До конца. Я… я не могу иначе. Но на людях… мы чужие. Прости.
Слово «прости» было пустым. Бессмысленным.
— Я понимаю, — тихо сказала она. И она действительно понимала. Он был таким же, как она. Игроком. Прагматиком.
Он поцеловал её в лоб. Поцелуй был холодным, прощальным. И ушёл.
Анна осталась одна. Она подошла к тёмному окну и посмотрела на своё отражение. Она лишилась своего главного щита.
