- Знаете, как бывает? Тишина. Какая-то слишком громкая. Не та уютная, когда вы с любимым просто молчите, каждый в своих мыслях, но вместе. А та... липкая. Звенящая. Как будто в доме поселился кто-то третий, невидимый, и дышит тебе в затылок. Вот такая тишина у нас воцарилась последние месяца два. Нет, не ссорились мы. Наоборот. Андрей стал каким-то... отстраненно-ласковым. Как будто гладит кошку через толстое одеяло. Чувствуешь движение руки, а тепла – нет.
А началось с мелочей. С этих его вечных «задержек на работе». Раньше – проекты, дедлайны, мозговые штурмы до ночи. Звонил, предупреждал. А теперь? Телефон мог уйти в немоту на полдня. Возвращался – усталый, до костей. Не та усталость, когда мозги кипят. А физическая. Как будто таскал мешки. И запах... Странный. Не офисный, не его привычный одеколон. Что-то едкое, горьковатое. Дымом? Гаражом? Я спрашивала – отмахивался: «Да там, на складе пришлось повозиться, пыль, старая проводка...» Глаза при этом в пол смотрели. Прямо как сейчас.
Лежим. Ночь. Он спит. Ровно дышит. А у меня внутри – метель. Ледяная, колючая. В голове – карусель из этих мелких не стыковок. Вот синяк огромный на плече – «дверью прищемил». Вот прилипшая к ботинку окалина, как будто искра попала – «сваркой баловался, помогал Ваське». А Васька, между прочим, слесарь, у которого гараж – святая святых, он туда и меня-то не пускает. И самое главное – телефон.
Раньше он его спокойно на тумбочку клал. Теперь – всегда экраном вниз. И спит, будто чутко, рука под подушкой. Паранойя? Возможно. Но сегодня... сегодня я увидела. Мельком. Он в ванной, телефон на кухне зазвонил. Я подошла, чтобы просто отнести. И там – всплыло уведомление. Имя незнакомое: «Катя». Текст короткий, обрубком: «Ты ок? Там же ад кромешный был...»
Сердце – стоп. Потом – бешеный галоп. Ад кромешный? На складе? Со старой проводкой? Руки похолодели мгновенно. Поставила телефон на место, отошла. Он вышел, улыбнулся устало, взял аппарат... и мгновенно погасил экран. Без чтения. Как будто знал. Знает. Что там что-то, чего мне видеть нельзя.
Вот она, эта тишина. Теперь она гудит у меня в ушах. Лежу, смотрю в потолок. Андрей спит. Или делает вид? Рядом – человек, с которым прожила семь лет. Родила дочь. Строили планы. А теперь... кто он? Что скрывает? Эта «Катя»... Кто она? Коллега? Та самая, из-за которой он стал таким далеким? От которой пахнет «адским кромешным» дымом?
Разум твердит: «Доверяй! Не накручивай!» А внутри – червяк. Гадкий, точильный. Он шепчет: «А вдруг?.. Вдруг он не на складе пропадает? Вдруг его «задержки» – это ее объятия? Ее постель?» Картинки лезут в голову, противные, липкие. Его руки... на чужой коже. Его губы... Господи, хватит!
Но червяк сильнее. Он гложет. Выгрызает дыры в доверии. В любви. Всё, что строилось годами, рассыпается в пыль от одной фразы в смс от незнакомой Кати. «Ад кромешный»... Что это было? Пожар? Драка? Или... метафора страсти?
Не могу. Не могу просто лежать и гадать. Надо знать. Правду. Какой бы страшной она ни была. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, да? Вот только от этой мысли – совсем не сладко. Горло перехватывает.
Он поворачивается на бок, глубже зарывается в подушку. Дыхание ровное. Глубокое. Спит. Наверное спит.
Я осторожно, миллиметр за миллиметром, сползаю с кровати. Пол холодный. Каждый шаг – как по битому стеклу. Тишина теперь кажется зловещей. Кажется, даже стук сердца слышен – глухой, тяжелый. Бум. Бум. Бум. Подхожу к его брюкам, аккуратно снятым на стул. Карман. Там он. Телефон. Черный, холодный кусочек пластика и стекла, который может перевернуть мою жизнь. Или разрушить.
Беру его. Тяжелый. Непомерно. Ладони липкие. Он всегда ставил пароль. Раньше – дату нашей свадьбы. Проверяю... Не подходит. Сердце падает куда-то в пятки. Поменял. Конечно, поменял. От кого скрывает? От меня? Значит, точно есть что скрывать.
В голове – сумбур. Даты рождения дочери? Его? Моей? Номера машин? Пробую. Экран мигает красным предупреждением: «Неверный пароль». Паника начинает сжимать горло ледяными пальцами. Дыши, просто дыши. Подумай. Андрей... Он практичный. Пароли – что-то простое. Что он часто использует? Что связано с... работой? Со складом? Со своим миром, в который меня не пускает?
И вдруг – озарение. Как молния. Его старый, потрепанный рюкзак, с которым он ходил еще в походы студентом. На молнии – код. Три цифры. Он их помнит, даже когда ключи теряет. 0-7-3. Июль, третий день? Что-то связанное с его лучшим другом, погибшим в аварии? Давно. Очень давно.
Пальцы дрожат. Набираю: 0...7...3...
Экран оживает! Разблокирован!
Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет. Секунда облегчения – и тут же накатывает новая волна ужаса. Теперь-то я внутри. Внутри его тайны. Что искать? Сообщения. Конечно, сообщения. Где ты, Катя?
Открываю мессенджер. Прокручиваю список чатов. Работа, друзья, семейный чат... Где же? Где?! Вот! «Катя. МЧС Добровольцы».
МЧС? Добровольцы? Какое МЧС? Андрей – инженер-проектировщик! Он чертежи рисует, а не в огонь лезет! Не может быть... Путаница какая-то? Может, это другая Катя? Но почему тогда его телефон? Почему «ад кромешный»?
Открываю чат. Сообщений много. Глаза бегают по строчкам, выхватывая обрывки:
- (Катя) Андрей, ты на выезд? Только что поступило – ул. Сосновая, 14, горит чердак, люди на верхнем этаже...*
- (Андрей) Выезжаю. Через 10 мин.*
- (Катя) Осторожно там. Говорят, ветер раздувает.*
- (Андрей) Понял. Не болтай лишнего дома.*
- (Катя) Сам знаю. Держи связь.*
- (Катя) Андрей?! Ты ок? Там же ад кромешный был... Всё норм?*
- (Андрей) Жив. Чуть не успели. Ребенка вытащили. Отдышусь – отпишусь.*
Ребенка... вытащили... Ад кромешный... МЧС Добровольцы... Кусочки мозаики летят в голову, но картина не складывается. Это... его работа? Доброволец? Пожарный? Бред какой-то! Он же боится высоты! В детстве с дерева упал, до сих пор на балконе дальше метра от двери не выходит! Как он мог?!
Смотрю на даты. Вчера. Позавчера. Три дня назад. Как раз в дни его «задержек на работе». И «ремонта на складе». И синяков. И этого странного запаха гари, который не выветривался даже после душа.
Не верю. Не могу поверить. Может, это какой-то розыгрыш? Или... или он ведет двойную жизнь, но не такую, как я подумала? Но зачем? Зачем скрывать это?
Листаю чат дальше. Фото. Катя скидывала фото. Размытые, с места событий. Пожарные машины. Дым. И тут... новое фото. Помечено «сегодня». От Кати. Подпись: «Наш герой после вчерашнего. Отдыхает. Смотри, не разболтай!»
Нажимаю. Картинка грузится мучительно долго. Секунда. Две. В голове – каша. Герой? Какой герой? Андрей?
И вот оно. Фото.
Я... замираю. Весь мир сужается до этого экрана. До пикселей, сложившихся в лицо. В его лицо.
Андрей. Сидит на корточках у колеса пожарной машины. Лицо – в саже. Глаза – красные от усталости и, наверное, дыма. Волосы слипшиеся, в каком-то сером налете. Но улыбается. Улыбается так... светло. С облегчением. Какого я не видела у него давным-давно. А на нем... не его привычный пиджак и рубашка. На нем – тяжелая, грязная, пропахшая гарью боёвка. Желтый шлем свалился на затылок. На плече – нашивка. «ДОБРОВОЛЕЦ».
Доброволец. Пожарный. Герой.
Я смотрю на фото. Смотрю на спящего мужа. Такого знакомого. И такого... абсолютно незнакомого.
Руки трясутся. Телефон выскальзывает из пальцев, падает на ковер. Глухой стук. Он не просыпается. Спокойно спит. Человек, который только вчера... вытаскивал ребенка из ада. И молчал. Молчал, чтобы не пугать меня? Потому что... потому что после гибели того самого Васьки? Не слесаря Васьки... а коллеги-добровольца? О Боже...
Во рту пересохло. Я не могу пошевелиться. Не могу издать ни звука. Стою. Смотрю. И в голове – только один вопрос, гулкий, как набат:
Утро Правды - Ледяное Онемение
Телефон лежал на ковре. Безжизненный. Черный экран – как дверь в подземелье, захлопнувшаяся после того, как я увидела всё.
А я стояла. Замерзшая статуя посреди спальни. Пол под босыми ногами – ледяная плита. А внутри… внутри – вакуум. Полная, оглушающая пустота. Ни мыслей. Ни чувств. Только гул в ушах. Гул, заглушающий его ровное дыхание.
Герой.
Слово ударило в сознание, как молот. Грохочущее, нелепое.
Мой Андрей. Инженер в очках, который возится с дочкой на полу, собирая пазлы. Который боится высоты. Который морщится от запаха гари от шашлыка.
Доброволец МЧС.
Две картинки. Два человека. Они не совмещались. В голове – треск короткого замыкания. Провода дыма, страха и… этого света в его глазах на фото. Света, которого я давно не видела дома.
Шквал Вопроса Без Ответов
Как?
Как давно?
Почему молчал?
ПОЧЕМУ?!
Вопросы рвались изнутри, ледяными осколками, прорезая онемение.
После гибели Васьки…
Мысль проскользнула, как змея. Васька. Его друг. Тот самый "слесарь Васька", с гаражом. Год назад. Страшная авария на трассе. Грузовик, легковушка… Васьки не стало. Андрей замкнулся тогда. Стал тише. Осторожнее. Говорил: "Жизнь – одна, Лика. Хрупкая". Я думала – о нас. О дочери. О том, как страшно потерять близких.
А он… он решил рисковать? Скрытно? После смерти друга?
Безумие! Чистой воды безумие!
Я подняла телефон. Руки дрожали так, что едва удержала. Снова открыла фото. Его лицо в саже. Улыбка усталая, но… чистая. Как у дочки, когда она сделала что-то важное сама. Эта улыбка резанула больнее всего. Потому что она была настоящей. Настоящей – там, в огне. А здесь, дома… какая она была? Вежливая? Усталая? Отстраненная?
Рассвет Предательства (Своего Собственного)
За окном посветлело. Первые скучные лучи пробились сквозь тучи. Осветили нашу спальню. Кровать. Его спящее лицо. Лицо незнакомца.
И тут меня накрыло. Волной. Не гнева. Не страха.
Стыда.
Горячего, жгучего, невыносимого стыда.
Я подумала об измене.
Я рылась в его телефоне, как маньячка. Искала следы другой женщины. Ревновала к призраку по имени Катя. Строила в голове грязные сценки.
А он…
Он вытаскивал детей из горящих домов.
Я взломала телефон героя.
Мысль ударила с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Сжала зубы. Горло сдавило так, что дышать стало больно. Слезы? Нет. Слез не было. Был только этот жгучий, всепоглощающий стыд. Я стояла над его спящим телом – измотанным, пропахшим скрытым подвигом – и чувствовала себя последней… дрянью. Подглядывающей в замочную скважину за чужой святыней.
"Не болтай лишнего дома".
Слова из чата всплыли, как нож. Он оберегал меня. От правды. От страха. От ночей в ожидании. После Васьки… он знал, каково это – ждать и бояться. И решил взять этот груз на себя. Молча.
Утро Маски
Он зашевелился. Заворчал во сне. Потом открыл глаза. Сонные, мутные. Увидел меня стоящую у кровати.
– Лик? – голос хриплый от сна. – Что такое? Не спишь?
Он потянулся, заскрипели суставы. Я увидела, как он чуть поморщился – то ли от боли в мышцах, то ли от утренней скованности. От вчерашнего "ада кромешного"?
– Я… – голос мой звучал чужим, сдавленным. – Я встала… воды попить.
Он кивнул, зевнул во всю пасть.
– Ага. Я тоже сейчас встану. Кофе страшно хочется. Крепкого.
Он сел на кровати, потёр глаза. Обычный. Мой Андрей. Совсем не герой в закопченной боёвке. Маска привычной жизни легла на его лицо мгновенно и идеально. Как будто ничего не было. Как будто он не рисковал жизнью вчера.
Я наблюдала, как он ковыляет в ванную. Движения чуть скованные – наверное, синяки или растяжения под одеждой. Раньше я бы спросила: "Что с ногой?" Он бы отмахнулся: "Да так, на складе ящик задел". И я бы поверила. Потому что верила в ложь про склад.
Теперь я видела правду. Видела, как он старается двигаться плавно, чтобы не выдать боли. Видела тень усталости глубже обычного под глазами. Видела его. Настоящего. Того, кого он прятал.
Кофе. Он налил две чашки. Поставил мою передо мной на кухонный стол. Аромат – обычно успокаивающий – сегодня резал ноздри.
– Ты чего такая… тихая? – спросил он, присаживаясь напротив. Взял свою чашку, сделал глоток. Взгляд – открытый, чуть вопрошающий. Ни тени вины. Ни тревоги. Идеальный актер. Или просто человек, привыкший жить на два фронта?
Я уставилась на черную жидкость в своей чашке. Видела в ней отражение потолка. Искаженное. Кривое. Как мои мысли сейчас.
Сказать?
Слово висело между нами, невысказанное, но ощутимое. Как электричество перед грозой.
"Привет, дорогой. Я в курсе, что ты не на складе пропадаешь, а тушишь пожары и спасаешь детей. И что ты сменил пароль от телефона не из-за любовницы, а чтобы я, дура, не полезла и не узнала, как ты каждый раз играешь со смертью в кости. Приятного аппетита".
Я подняла глаза. Он смотрел на меня. Ждал ответа. В его взгляде – обычная утренняя заторможенность. И… доверие? Доверие к тому, что его ложь работает? К тому, что я ничего не знаю?
– Просто… не выспалась, – выдавила я. Голос звучал плоским, как доска. – Кошмар приснился.
– Ага, – он кивнул, не вдаваясь. Поверил. Потому что ложь – наш общий язык уже давно. Только я не знала этого. А теперь знала. И молчала. Как он.
– На работу пораньше надо, – добавил он, допивая кофе. – На складе сегодня приемка крупная. Заранее запарился.
На складе.
Слово прозвучало как пощечина. Фальшиво. Громко.
Я просто кивнула. Сжала чашку горячими ладонями, пытаясь согреть ледяные пальцы.
Он встал, потянулся – и опять чуть сдержал стон. Подошел, поцеловал меня в макушку. Обычный утренний ритуал.
– Не грусти, – пробурчал. – Вечером вернусь. Может, пораньше.
Его губы коснулись волос. А я чувствовала… запах. Едва уловимый, прибитый одеколоном и мылом, но он был. Горьковатый. Знакомый. Запах дыма. Запах его второй жизни.
Он ушел. Дверь за ним закрылась.
Тишина.
Но теперь это была другая тишина. Не звенящая подозрением. А тяжелая. Густая. Как смог после пожара. Тишина невысказанной правды. Тишина моего предательского молчания.
Я сидела за столом. Холодный кофе стоял передо мной. А в голове крутилось только одно:
Он ушел туда снова. Зная, что я не знаю. Зная, что если что-то случится… я даже не пойму, где его искать.
И этот страх – не за себя. За него. За то, что он там, один, в огне, а я здесь, притворяюсь, что верю в склад – был в тысячу раз страшнее любой ревности.
Правда оказалась не изменой.
Она оказалась минным полем. И я только что наступила на первую мину. Теперь надо было решить: осторожно отойти или… рвануть нарыв?
А телефон Андрея, забытый им на зарядке у кровати (он всегда забывал его утром, торопясь на "склад"), вдруг коротко и зловеще вибрировал.
Один раз.
Как сигнал тревоги.
Я замерла. Сердце – в пятки.
Это она? Катя? Новый "ад кромешный"?
Взрыв Молчания
Вибрация телефона прожгла тишину, как раскаленный гвоздь. Я вскочила. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Катя. Пожар. Срочный выезд. Слова метались в голове, как перепуганные птицы. Он только ушел! На "склад"! Ложь теперь резала по живому.
Я схватила его телефон. Экран светился холодным синим. Уведомление:
Катя (МЧС Добровольцы):
Андрей, срочно! Только что поступило – ГАРАЖНЫЙ КООПЕРАТИВ на ул. Заречной! Огонь по кровле, есть угроза взрыва – говорят, газовые баллоны! ВСЯ БРИГАДА СБОР!
Гаражный кооператив. Ул. Заречная. Газовые баллоны. Взрыв. Каждая буква била током. Васькин гараж был там. Тот самый, который он прикрывал слесарной легендой. Там же мог быть… его друг? Коллега? Сам Андрей, если заскочил "проверить что-то" перед "работой"?
Разум отказывался работать. Ноги понесли сами. Куртка. Ключи. Машина. Я мчалась, не видя дороги. Знаки, светофоры – все расплывалось в слезах, которые наконец хлынули. Страх. Не тот мелкий, от подозрений в измене. Древний, животный страх потери. Он там. В этом аду. А я даже не знала, где его искать.
Лицо Ада
Я увидела столб черного дыма за километр. Зловещий, жирный, ползущий по небу. Сирены выли, сливаясь в один пронзительный стон. Улицу перекрыли. Я втиснула машину в первый попавшийся двор, выскочила и побежала.
Картина была… апокалиптической. Ряд гаражей – пылающий факел. Языки пламени лизали ржавую кровлю, выбивались из распахнутых ворот. Воздух дрожал от жара, пахло гарью, пластмассой и чем-то сладковато-тошнотворным – горела резина. Пожарные машины, мигалки, фигуры в тяжелых боёвках, похожие на инопланетян. Вода била мощными струями, шипела, превращаясь в пар, но огонь казался сильнее.
Искала его глазами. Безумно, отчаянно. Желтые шлемы, маски – все на одно лицо. Где он?! Сердце бешено колотилось, готовое разорваться.
– Лика?! Боже, ты как здесь?!
Я обернулась. Катя. Невысокая, крепкая, лицо в саже и поту, волосы выбились из-под каски. Ее глаза – широко раскрытые от ужаса – смотрели не на меня, а на горящий гараж №14.
– Андрей… – ее голос сорвался. – Он там! Полез за стариком Петровичем! Говорили, тот в своем гараже! Баллоны… они могут рвануть ЛЮБОЙ МОМЕНТ!
Время остановилось. Гул сирен, треск огня, крики пожарных – все слилось в оглушительный белый шум. Я смотрела на пылающие ворота гаража №14. Там он. Мой муж. Внутри – ад. И баллоны, готовые разнести все на куски.
Секунды Вечности
Из огня вынырнули две фигуры. Закутанные в одеяла, согнутые. Пожарные бросились к ним, поволокли прочь. Это были не они. Не Андрей и не старик.
– НЕТ! – закричала Катя в рацию, не в силах сдержать отчаяние. – АНДРЕЙ, ОТВЕТЬ! ПЕТРОВИЧ С ТОБОЙ?! ОТВЕТЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!
Тишина в ответнике была страшнее взрыва. Огонь ревел победно. Один из баллонов, видимо, не выдержал – где-то внутри рвануло с глухим уханьем. Выбило пламя и дым из всех щелей гаража. Люди рядом ахнули, отшатнулись.
– ВЫВОДИТЕ ВСЕХ! – ревел командир. – ПРОЧНОСТЬ КОНСТРУКЦИИ ПОД ВОПРОСОМ! ОТХОДИМ!
Катя рванула было вперед – ее схватили за плечи двое коллег. Она билась, как в клетке. Я стояла. Окаменевшая. Глядя на этот пылающий гроб. Внутри ничего не оставалось. Только ледяная пустота. Он не выйдет. Он не выйдет. Он не…
И вдруг – движение. У самого основания, из клубов черного дыма и пара, выползли две фигуры. Одна почти волочила другую. Желтая боёвка, шлем… Андрей! Он тащил на себе сгорбленного старика, закутанного в какое-то тряпье. Они падали, спотыкались, но поднимались. Андрей шел, согнувшись под ношей, но шел! Пожарные бросились к ним, подхватили старика, почти понесли Андрея прочь от зоны жара.
Разговор в Дыму
Он сидел на корточках у бампера пожарной машины, скинув шлем. Дышал, как загнанный зверь, кашлял, выплевывая черную слизь. Лицо – сплошная маска из сажи и ссадин. Рукав боёвки порван, под ним – кровь. Но он был живой.
Я подошла. Шатаясь. Он поднял голову. Его глаза – красные, воспаленные – встретились с моими. В них промелькнуло шок, паника, стыд… и бесконечная усталость. Он понял все сразу. По моему лицу. По тому, что я здесь. Катя отвернулась, делая вид, что занята рацией.
– Лика… – его голос был хриплым, как наждак. – Я…
Я не дала договорить. Руки сами нашли его лицо. Шершавое, горячее, живое. Я прижалась лбом к его лбу, не боясь сажи, гари, этой чужой жизни. Слезы текли рекой, смывая тушь, смешиваясь с грязью на его коже.
– Дурак, – прошептала я, задыхаясь от рыданий. – Ты… дурак! Идиот! Самый большой на свете идиот! Как ты мог?! Как ты МОГ МОЛЧАТЬ?!
Он закрыл глаза. Его плечи затряслись. Не от кашля. От сдержанных рыданий. Он обхватил мои руки своими – большими, сильными, дрожащими.
– После Васьки… – он сглотнул ком. – После его гибели… Я видел, как его жена… как дети… Я не мог, Лик. Не мог допустить, чтобы ты… чтобы Маша… каждый день боялись. Ждали. Как я ждал тогда вестей о Ваське… Это… невыносимо. Я хотел… защитить.
– Защитить?! – голос мой сорвался на крик. – Ты думал, ложь – это защита?! Ты думал, я не замечу, как ты измотан? Как пахнешь гарью? Как прячешь боль?! Я видела! Я видела, но верила твоему "складу"! Я подумала… – голос сломался. – Я подумала самое ужасное! Полезла в твой телефон… как последняя дура!
Он посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел. Сквозь усталость, боль и стыд.
– Ты… знаешь? – спросил он тихо. – Про… все?
– Про "ад кромешный"? Про спасенного ребенка? Про твою улыбку у пожарной машины? – я кивнула, не в силах говорить. – Да. Знаю. С ночи. И… прости. Прости, что не поверила. Что полезла… Прости за свои подлые мысли.
Он покачал головой. Вытер тыльной стороной ладони мою щеку, оставляя черную полосу.
– Это я… прости. За ложь. За страх. Я думал… это правильно. Теперь вижу – ошибался. Жить враньем… это хуже любого огня. Оно выжигает душу.
Рядом приземлился фельдшер с аптечкой.
– Герой, давай разберемся, – бодро сказал он, указывая на окровавленный рукав. – И тебе, мамаша, лучше отойти, тут не до сантиментов.
Пепел и Новый Огонь
Вечер. Дом. Тишина. Но теперь она другая. Не липкая от подозрений. Не тяжелая от невысказанного. Она – изможденная. Пробитая. Но чистая.
Андрей спит. Настоящим сном. После укола обезболивающего, с перевязанной рукой и ссадиной на скуле. Дочь, Маша, притащила к его кровати свой плед и спит на полу, уткнувшись носом в край матраса. Она знает, что папа "поранился на работе". Пока – достаточно.
Я сижу рядом. Смотрю на его спящее лицо. Сажа смыта. Очки аккуратно лежат на тумбочке. Рядом – его телефон. Без пароля. Он сам его убрал. Доверяет.
На столе – его шлем. Желтый, с черными подпалинами, с наклейкой "ДОБРОВОЛЕЦ". Маша перед сном долго его разглядывала. Спрашивала: "Папа, ты как пожарный Семен?". Он кивнул: "Что-то вроде того, зайка".
Я трогаю шлем. Шершавый, холодный. Символ его второй жизни. Страшной. Опасной. Но – его. Жизни, где он не инженер Андрей, а человек, который лезет в огонь, чтобы спасти другого. И в этой жизни есть место свету в его глазах, который я так долго не видела.
Я больше не боюсь "Катю". Я знаю ее. Видела сегодня ее отчаянные глаза. Она – часть его настоящего мира. Мира огня, боли, риска и… спасенных жизней.
Страшно? Безумно страшно. Теперь я знаю, куда он идет. Знаю, что за "задержки". Знаю о баллонах, о горящих кровлях, о "адском кромешном". Знаю, что однажды звонок может быть другим.
Но я знаю и другое. Знаю, почему он это делает. Не из геройства. А потому что не может иначе. Потому что после Васьки он понял цену жизни. И свою возможность – дать шанс другому. Как он дал шанс старику Петровичу сегодня. И тому ребенку вчера.
Ложь рухнула. Осталось хрупкое, обожженное доверие. И новая правда. Горькая, как дым. Тяжелая, как пожарная боёвка. Но – наша.
Я беру его руку – не травмированную. Крепко сжимаю. Он во сне что-то бормочет, сжимает мои пальцы в ответ.
Страшно. Очень. Но теперь мы боимся вместе. И, может быть, этот страх – не разъединит, а сплавит нас крепче любого металла. Потому что в нем больше нет места лжи. Только правда. Резкая, как сирена. Ясная, как пламя.
И в этой правде – наш новый, другой, трудный, но настоящий огонь.
Читают прямо сейчас
- Искренне благодарим каждого, кто оказывает помощь каналу лайками и подпиской!