Я заметил этот запах ещё на платформе— чуть сладковатый, с ноткой соли и тёплого песка. Поезда меняются, а он нет. Каждый раз, когда в юности приезжал к морю, я первым делом вдыхал этот аромат. Тогда всё казалось простым: выйти из вагона, опрокинуть на себя волну солнца и — вперёд, к прибою. Сейчас всё иначе. Мы с Ниной осторожно ступаем по перрону, обеими руками сжимая ремни рюкзаков, будто в них лежит само счастье. А оно — оно у меня, с левой стороны, немного щемит.
Я оборачиваюсь на жену:
— Ну что… доехали…
— Доехали, — кивает Нина. Она вскидывает сумки выше на плечи, поправляет полосатый платок. Глаза светятся — радость зажигается едва заметно, но есть, я вижу.
— Давайте сумки сюда, папа сильный, — шучу для порядка.
Но сумки мы несём вместе; это наше постоянство — вместе тянуть груз.
За нами плетутся наши взрослые дети: Андрей и Лена. Во взрослом возрасте дети приобретают какие-то новые тени на лице. Я — всегда удивляюсь: вроде бы совсем недавно держал на руках, а теперь они сами держат свои рюкзаки — крепко, как бы давая понять: мы уже можем сами.
Мы идём вдоль длинной аллеи — тополя, чайки, небольшие лавки. Уезжая, мы обещали себе: ни в чём не будем отказывать, будем отдыхать по-настоящему. Но вот — стоит у киоска с мороженым Лена и, стараясь сделать вид, что просто смотрит, выбирает глазами: пломбир или фруктовое? Андрей молчит — мужчина, как-никак, вроде неприлично просить мороженое у родителей в двадцать семь.
— Хотите мороженое? — бросает Нина взгляд на детей, но тут же смотрит на цену, и в лице пробегает лёгкая тень.
И тут я говорю — сам не заметил, как вырвалось, наверное, от нервов и усталости:
— Мы так долго копили на отпуск, что теперь боимся потратить даже на мороженое.
Смеюсь — чуть громче, чем надо. Смеюсь и смотрю на сыну, на дочку, на Нину — и вдруг понимаю: мы все одна семья, и один страх разделили на четверых.
Аллея дышит морем, ветер треплет полы платьев. Жизнь здесь размеренная — будто время приостановилось специально ради нас. И этот странный наш страх… он ведь отсюда никуда не делся.
Как мы до этого докатились? Почему вдруг на отдыхе — долгожданном, выстраданном — не даём себе расслабиться? И мороженое, и пирожное, и чашка хорошего кофе — всё кажется каким-то неуместным. Замахнешься — и сразу будто на преступление идёшь.
Нина поправляет волосы под платком и вдруг тихо говорит:
— Может, всё-таки купим?
Дети переглядываются — хочется, но неловко.
Я тянусь за кошельком. Он старый, потертый, с заломанными уголками купюр.
— Ну, если уж и бояться — так вместе, — говорю. — Давайте мороженое всему нашему складу кладоискателей!
И вот мы покупаем сразу четыре. Не торгуемся, не спорим, просто отдаём деньги — прямо так, как будто умеем позволить себе лишнее. Девушка на кассе улыбается:
— Пломбир в вафельном стаканчике или фруктовый лёд?
Каждый выбирает сам. Андрей берёт пломбир — явно с оглядкой на детство, Лена — клубничный лёд. Я — шоколадный рожок, потому что он всегда казался праздником. А Нина, взяв мороженое, секунду смотрит на него, потом быстрым движением снимает обёртку — и, кажется, впервые за долгое время улыбается искренне и широко.
Смешно — стоим четвером у деревянной ограды, мороженое течёт по пальцам, солнце светит, чайки кричат, и вдруг… вдруг становится легко.
Мороженое для храбрости. Для смелости — тратить не только деньги, но и свои страхи. Для радости — когда всё-таки позволил себе малость глупости.
— Как думаете, мам, а завтра можно будет попробовать вон тот «пломбир с кусочками киви»? — первая нарушает молчание Лена.
Мы переглядываемся все четырёмя парами глаз — словно ждём, кто первый скажет наконец: «Можно всё — если вместе».
Пирожные мечты
Всё-таки удивительно — как легко вернуть себе забытое чувство счастья. Вроде бы всего лишь мороженое, купленное на крошечном курортном рынке, а вот стоим мы втроём с детьми (Нина немного отступила в тень, дорезает вафельный стаканчик), смотрим на море: синева, корки арбузов на песке, чей-то разливной смех, который подхватывает горячий ветер.
Пошли гулять — без цели, просто так, под шум волн, под крики чаек. Нина рядом, чуть касаясь моего локтя — без этих суетных разговоров про бюджет, какие обычно были дома после очередной коммуналки или покупки соли на развес. Здесь даже слова другие, лёгкие, будто морские шарики, обрывисто катятся по волнам.
Дети вдруг начинают чуть сильнее увлекаться:
— А если пойдём на причал, купим маленький сувенир — можно ведь, пап? — почти шутливым голосом спрашивает Андрей.
Я улыбаюсь:
— Сегодня всё можно. Только без беспредела, — киваю на продавца рыбой у пирса, который, кажется, уже узнал в нас «экономных туристов».
Вдоль набережной пёстрые палатки, самые яркие — с выпечкой. Французские булки, ромовые бабы с розовой глазурью, огромные, как детские ладони, слоёные пироги с малиной и ватрушки по рублю за штуку. У прилавка толпятся в основном отдыхающие помоложе — смеются, спорят, берут очередь наперебой.
Я вижу, как дети (для меня они всегда дети, хоть и взрослые) чуть прибавляют шагу, как будто боятся, что мы вдруг передумаем разрешить им столько разного.
— Мам, а давай выберем пирожные? — робко говорит Лена.
Нина кивает, только глаза вдруг становятся волнующимися, как у девочки, которой впервые дали самой купить себе куклу.
Я ловлю себя на мысли: как же много лет мы вели одну и ту же линию — «откажи себе сейчас, потом будет легче». Вроде бы копили-копили, вычёркивали лишнее, и вдруг оказалось: кроме привычки экономить у нас ничего не осталось.
— Давайте по-честному: сегодня без подсчётов, — говорит Нина, — один день можно… ради настроения.
Мы стоим у витрины, выбираем. Андрей шутливо подмигивает, выбирает эклер, Лена берёт торт с застывшей вишней. Я вижу — они оба счастливы. Смешно, но и мне хочется нечто особенное, и я, как мальчишка, стучу пальцем по стеклу:
— Вот этот, самый шоколадный!
Продавщица улыбается: тут почти все такие же родители — растерянные, смешные.
— К покупкам пирожные мечты прилагаются! — говорит она громко, будто лёд треснул под нашими долгими страхами.
Садимся на облупившуюся лавку под сосной. Крошки падают, шоколад топится в ладони, но мы смеёмся — горько и радостно. И я понимаю: это тот самый вкус свободы, который мы нашли не на море, а внутри себя.
Нина вдруг теребит мою ладонь.
— Виктор, как ты думаешь, ведь это всё нам потом будет вспоминаться лучше всего? Не зарплаты, не коммуналки… а эти крошки на песке?
Я смотрю — в её глазах появляется огонь, которого давно не было.
— Наверное, да, — отвечаю.
Делаю глоток крепкого воздуха — сладкого, тёплого. И кажется, мы все впервые за много лет вместе, по-настоящему.
Что будет дальше, никто не знает. Может, мы снова вернёмся домой и снова будем тянуть копейку к копейке. Но теперь я точно знаю: иногда надо позволять себе пирожные мечты — хотя бы один раз в году, на берегу моря, с теми, кого любишь.
Разговор на закате
Вечером, когда жара спадала, а море окрашивалось золотом и рябило словно старое зеркало, мы снова оказались все вместе — теперь на скамейке у самой кромки волн. Сидим молча — я, Нина, Андрей и Лена, — будто просеиваем в тишине прошедший день, словно бисер в ладонях. Воздух тёплый, пахнет солёным деревянным настилом и чем-то сладким — остатками пирожных, которые мы, смущаясь, съели на прогулке.
Я украткой смотрю на жену. В её взгляде — что-то неуловимое: то ли грусть, то ли радость, перемешанные в единую тёплую волну. Она сидит, развязав платок, ветер встречают её волосы, а лицо — помолодевшее, открытое.
— Помнишь, Вить, как мы мечтали о таких вечерах? — вдруг тихо говорит она. — Только раньше всё было вперёд… потом, после… когда-нибудь.
Я киваю. Действительно, всё время «когда-нибудь». Всё на потом — счастье, покупки, даже маленькая радость от чайной ложки сгущёнки.
За нашими спинами смеётся кто-то из молодых — весело, без оглядки. Лена незаметно пристраивает к плечу мамину руку, как в детстве. Андрей моргает на закат, задумчиво-умиротворённо.
— Мам, пап, а вы что помните из своего детства? — вдруг спрашивает дочка, и в этом вопросе слышится не просто любопытство, а настоящая просьба поделиться жизнью.
И тут меня пронзает: ведь это и есть — мой долг и счастье. Передать им не только уроки разума, но и уроки радости. Пусть живут с лёгким сердцем, пусть у них не будет такого вечного страха потратить на себя.
Я рассказываю, как в мой двенадцатый день рождения отец подарил мне крем-брюле в дешёвой бумажке. И как казалось — это главное сокровище в мире, потому что делилось на всю семью. Нина смеётся — оказывается, у них тоже было такое: давали на праздник по одному мороженому на троих детей, и счастье было — неоглядным, огромным.
— Вот ведь, — вздыхает жена, прижимаясь ко мне, — мы всё копим, копим… а вспоминается только то, чем делились.
Долго сидим так, слушаем плеск волн. Мне кажется, наши сердца немного оттаяли. Может, именно для таких неуловимых моментов стоило и копить, и трудиться…
Когда солнце почти падает за горизонт, я встаю и, нарушая ритуальную экономию, предлагаю:
— А может, по чайку? Вот там, на углу, слышал всякую выпечку к чаю дают.
Дети поднимаются — бодро, жадно глотая остатки заката. Нина улыбается — больше не тем осторожным, тревожным улыбком, а широкой, светлой, как в молодости.
Мы идём вместе, оставляя за спиной все свои «позже» и «потом». Сейчас — самое важное.
Чай для настоящего
Кафе на углу оказалось самым обычным — пластиковые столики, тонкие занавески, сквозняк между щелями раздвижных дверей. Там пахло грушевым компотом, сдобой и свежезаваренным чёрным чаем, и почему-то вдруг я почувствовал себя не туристом, а старым завсегдатаем, будто всегда бывал здесь после долгого пляжного дня.
Нина присела у окна, откуда открывался вид на уличные фонари и лёгкую вечернюю суету. Дети, как в старые добрые времена, спорили, кто кому принесёт сахар и кому достанется самая пышная булка с ма poppy в центре. Андрею досталась с маком — он сразу с победоносным видом отломил кусочек сестре, Лена не спорила, только засмеялась в ладошку.
Я медленно размешивал ложкой сахар в чае — и вдруг поймал себя на том, что эти минуты хочется остановить, задержать внутри, как летний песок в кулаке. Было странно легко, хотя день начинался тревожно и вовсе не обещал такого спокойствия.
— Какой вкусный чай, — говорит Нина, с благодарным вздохом и наполовину прикрытыми глазами. — Лучше всех на свете.
— А булки — булки вообще чудо, — поддакивает Андрей. Улыбается искренне, по-детски, не как взрослый сырой парень.
Оказалось, что счастье не нужно копить ни годами, ни месяцами, ни даже днями: оно приходит вдруг, настойчиво, пронзительно тепло. Просто тогда, когда мы разрешили себе быть мягкими, простыми, не считать каждую трату.
— Никогда не думала, что ощущение «можно всё» бывает таким простым, — призналась Нина, аккуратно смакуя ложку пирога. — Оказывается, отпуск — это не только море… это про тебя рядом.
Мы болтаем обо всём: про прошлое, как Андрей в детстве боялся воды, а Лена училась кататься на велике, про планы на завтра — какие экскурсии, хочу ли попробовать моллюсков. Обыкновенные разговоры, но в них исчезает весь прежний страх, тает с каждой новой крошкой, падающей в чашку чая.
Когда пришло время возвращаться в номер, уже стемнело, но не хотелось расходиться — так уютно стало, будто то, что тревожило, осталось на той, прежней стороне жизни. У выхода Нина задержала мою ладонь чуть дольше:
— Знаешь, я только сейчас почувствовала, что мы по-настоящему отдыхаем, Виктор.
Я выдохнул, заглянул ей в глаза и вспомнил: ради такого короткого, но яркого момента стоили все копилки мира и все отказы.
На улице над морем закатывался горбатый месяц. А мы шли медленно, никуда не торопясь, смакуя впервые за много лет не экономию, а свободу быть здесь и сейчас.
Вкус возвращённой радости
Ночь на курорте особенная — совсем не похожа на городскую. Тишина тут не пугающая, а мягкая, обволакивающая, с тихим шёпотом прибоя сквозь приоткрытое окно. Дети уже давно спят, а мы с Ниной не можем заснуть — ворочаемся на скрипучей кровати, делимся шёпотом воспоминаниями.
— Виктор, — вдруг говорит она, — я как будто заново учусь радоваться… Переживаю даже за детей — вдруг и они теперь будут всегда себя жалеть, отказывать себе?
Её ладонь ищет мою — цепляется пальцами, как много лет назад в первые наши совместные ночи. Глаза у неё блестят в темноте, но нет больше той усталой тревоги, только какая-то доброта и надежда.
— Не будут, — шепчу в ответ. — Они видят, что можно по-другому. Они уже смеются без оглядки.
— Значит, и мы можем. — Нина улыбается тепло.
За окном кто-то хлопает балконной дверью. Мне почему-то вспоминается, как однажды зимой мы шли с ней по заснеженной улице — хотели кофе, а купили только один стаканчик на двоих, чтобы сэкономить. Тогда нам казалось, что мы поступили правильно, и мы много так поступали… Но, может быть, если бы тогда чуть-чуть позволили себе — ничего бы не изменилось, стало бы только светлее?
Мы лежим молча. Я перебираю в памяти всю нашу жизнь: труд, усталость, тревоги, пустые полки и купюры, сложенные по номиналу в платяной шкаф. Как будто вся эта экономия лишь заслоняла нас друг от друга. А настоящая радость всегда была вот она — когда можно не считать, не бояться, просто жить.
— Завтра попробуем всё, — вдруг упрямо говорит Нина. — Будем гулять до упада и купаться, как в молодости.
— А вечером опять пойдём за мороженым, — поддерживаю я, смеясь.
В какой-то момент наступает растаявшее, полное согласия молчание. За стеной негромко храпит Андрей, Лене снится, наверное, клубничный лёд… И вдруг я понимаю, что сегодня небо ближе, чем обычно. Потому что сегодня мы разрешили себе быть счастливыми.
Под утро я всё-таки засыпаю с лёгким сердцем. И знаю — возвращать радость в дом можно в любой момент. Главное — не бояться быть живым, настоящим, щедрым и друг для друга, и для себя.
Читают прямо сейчас
- Искренне благодарим каждого, кто оказывает помощь каналу лайками и подпиской!