В школу я пошел в 1947 году. Начало войны, естественно, не помню, да и победу очень смутно. Лютая ненависть взрослых к немцам постепенно уступала месту презрению и, порой, снисходительному равнодушию. Война для меня на всю жизнь связана с образом инфекционной больницы – куда мы с братом и мамой попали, заболев сыпным тифом. Здесь же в очень тяжелом состоянии лежал и мой дядя, папин брат. Отец, в связи с плохим зрением, служил в трудармии и о нашей болезни узнал, когда мы уже стали поправляться. Первыми выздоровели я и мой старший брат Вовка, но выписывать было некуда, и нас оставили в отделении до выздоровления матери. Медсестры давали нам нарезанные квадратами марлевые салфетки, из которых мы целыми днями выдергивали ниточки, создавая немудреные узоры. Помню детское удивление, когда мне сказали, что военный дядя, заглядывающий в окно, мой папка.
Ярким проявлением войны для всех мальчишек были пленные немцы, которые под присмотром скучающих часовых, работали на стройках нашего города. Кто-то научил нас странному выражению: «Душвайн» и мы, проходя мимо строительных лесов, где работали пленные, почти хором кричали: «Душвайн! Душвайн! Душвайн!». Бывшие солдаты что-то отвечали нам на своем непонятном языке. Было видно, что они очень сердятся. Это нас веселило. Мы хохотали, строили рожицы и с еще с большим удовольствием орали: «Душвайн! Душвайн! Душвайн». Немцы прекращали работу и кидались в нас кусочками раствора. Развлечение было мировым. Охранники иногда грозили нам пальцем, как каким-то малолеткам. А мы чувствовали себя героями.
На уроке немецкого языка, который считали фашистским и ненавидели всей мощью подросткового максимализма, пацаны самым бессовестным образом издевались над училкой – немкой из города Энгельса. Она стойко переносила все наши выходки и никогда не ставила двойки, если даже ученик ничего не сказал. Доходило до того, что наиболее смелые во время урока вылезали в окно и к его концу возвращались тем же путём. Наш класс был на первом этаже, и для этих проказ специально привязывались верёвки. На одном из занятий я неожиданно сам перевел это слово «душвайн». Оно произошло от немецкого ругательства, которым нередко оккупанты обзывали русских солдат и гражданское население – «ду бис швайн!», что в переводе означало «ты свинья». Теперь в русском сокращении оно вернулось к своим авторам, в полной мере соответствуя позору завоевателей, превратившихся действительно в собственных «швайн».
Наша семья жила в доме на территории ДОКа – домостроительного комбината, который был обнесен высоким забором, что позволяло в качестве рабочих использовать расконвоированных пленных немцев, бригадиром у которых был Ганс Фридрихович, кое-как разговаривающий по-русски, но хорошо понимавший наш язык. Своих немцев мы не дразнили, можно сказать, спокойно терпели друг друга. Один раз в неделю в ДОК приходил майор, проводил линейку-перекличку, расспрашивал русских рабочих о поведении пленных. Изредка он увозил с собой одного или двоих, и мы больше их не видели. Многие из пленных были семейными и с радостью показывали фотографии своих детей, одетых в удивительные платья и костюмчики, казавшиеся нам очень смешными. Немцы мастерили разные игрушки, на которые выменивали у детей персонала ДОКа хлеб, картошку, бутерброды.
Ганс Фридрихович, высокий, тощий, с вечной щетиной голубоглазый блондин, часто помогал бабушке по хозяйству, когда отца, главного инженера ДОКа, не было дома. Отец этого не любил:
– Что мы, баре какие-то, чтобы работника иметь. Они же не фашисты… Такие же работяги, как и наши, а может даже лучше… Аккуратисты, не чета нам.
Бабушка молча соглашаясь, но продолжала давать Гансу различные поручения. «Фашисты… Не фашисты… Какой грец их разберет. На них работали наши дети, пущай теперь на нас трошки сроблют… Не переломятся. Им же лучше. Домашнего похлебают№.
Я удивлялся, как же это не фашисты? Папка что-то путает. Кто же они, если не фашисты? Тогда в моем детском сознании прочно жила уверенность, что все немцы фашисты, которых жалеть нельзя. Это они виноваты в том, что безногий дядя Вася побирается, слепой Николай поёт в трамвае, а у многих моих друзей отцы погибли на фронте.
Более близко мое знакомство с бригадиром Гансом произошло после одного происшествия. Наша корова Зорька, учитывая наличие забора, свободно паслась на территории ДОКа, а на дойку самостоятельно приходила домой.
Однажды мы с братом играли в «Потёмкина» в недостроенном сарае. Вдруг слышим, наша бабуля разоряется, да так, что от нее все куры в разные стороны разбегаются:
– Зорька-то, Зорька пустая пришла. Выдоили треклятые германцы. Молочка им захотелось, ну погодите, немчура чухонская… я вас напою. Приедет майор, вы у меня захлебнетесь, проклятущие. Вовка! Вовка!
Старший брат слез со своего боевого поста возле деревянного станкового пулемета.
– Ну чё, баб!
– Чего! Да ничего, кроме того, что Зорьку германцы выдоили, а вы без молочка остались. Сгоняй к их бригадиру и передай, что я велела ему быстрехонько быть тут, понял? Давай, жми… Ишь, что надумали, христопродавцы.
Вовка крикнул мне, чтобы я охранял трап «Потёмкина», и помчался в сторону производственных цехов.
Ганс пришел через полчаса, бледный, взъерошенный, с плотно сжатыми губами. Он принес бидончик молока и, склонившись так, что казалось переломиться в пояснице, передал его бабушке.
– Моя им наказал … прощайте… ой нихт, простите, герр майор нихт шпрехен … это не говорить … будет лагерь … простите.
Бабушка перелила молоко.
– О-хо-хо! Грехи наши тяжкие! Чего ты бормочешь. С перепугу и слова русские забыл. Иди лучше дров наруби… Да не стой ты, как леший перед иконой… не скажу, Бог с вами… но если еще раз …
– О! Гроссмутер, гроссмутер, нихт, нихт. Ду бис… зер гут… ферштейн… Ой! Я! Моя делайт всё. Мальшик моя делайт штучку.
Вовка, лежа за своим пулеметом, внезапно открыл огонь.
– Тра-та-та, тра-та-та, р-р-р-р.
Ганс повернулся к нам.
– Тра-та-та зер шлехт, ошень плёхо, война-зер шлехт ошень плёхо. Их тра-та-та нихт. Их это… повар, повар. Найн наци.
– Вовка! Прекрати! Они не нацисты, все из вспомогаловки… Теперь притихнут, как нашкодившие котята.
– Я! Я! Ганс вытащил из кармана забавную деревянную игрушку – кувыркающегося гимнаста на перекладине и протянул ее Вовке.
С тех пор у нас с Гансом завязалась крепкая дружба, от которой в памяти до сих пор осталась песенка-переводка: «Стол – тыш, / Рыба – фиш, / Ножик – мессер, / Будто – пессер, / Маслобойка – бутофаш, / Что такое – вас ист дас?»
Tags: Проза Project: Moloko Author: Рудковский Михаил Источник: Газета «Танкоград», г. Челябинск, главный редактор Сергей Алабжин
4 июня 2025 года исполнилось 85 лет известному челябинскому поэту и прозаику Михаилу Семёновичу Рудковскому! Поздравляем! Желаем Вам крепкого здоровья, долгих лет жизни, мира, добра, любви родных, близких, друзей.