Вечерами, когда детдом засыпал, в комнате Славки начинало гудеть окно. Не сквозняком и не от ветра — гул был особенный, как будто в нём жил кто-то, кто разговаривает не словами, а вибрацией. Мальчик лежал на спине, дышал медленно и слушал, как в стекле нарастает тот тёплый, чуть щекочущий звук. Он знал: если вслушаться, можно понять, о чём оно сегодня говорит.
Иногда — про ванильный запах на кухне и белую кошку, которая спит у батареи. Иногда — про сад, где качается бельё и гремит прищепками. Иногда — ничего не говорит, просто гудит, как машина внизу, едущая домой.
Славка не рассказывал про окно никому. Он понял уже: если поделиться, всё испортится. Воспитатели только морщат лоб, а дети смеются: "Дурной ты, что ли? Какое окно? У нас их тут сто". А у него — одно. Настоящее. Живое.
Когда пришел новый психолог, он сначала молчал. Она была странная — с короткими волосами и зелёным кольцом на пальце. Не задавала дурацких вопросов. Просто приносила бумагу и иногда садилась рядом.
Он рисовал то, что помнил — как мама пела, стоя у раковины. Как подоконник был с трещиной, но всё равно тёплый. Как в окно дуло метро — не видно его, но звук был. Такой же, как теперь. "Гудение" — написал он на одном из рисунков. И нарисовал дом.
Психолог аккуратно спросила:
— Что за дом?
Он пожал плечами:
— Тот. Где мама. Где окно гудит правильно.
Она не смеялась. Наоборот. На следующей неделе она принесла карту города. Спросила:
— Покажешь, где он мог бы быть?
Он долго водил пальцем. Потом ткнул в дом у старого моста.
Через месяц она поехала туда сама. Дом был. Тот самый. Там теперь жили другие. Но консьержка сказала, что лет шесть назад была семья. Мать и двое детей. Пожар. Вызвали поздно. Один ребёнок выжил. Мальчик. Спасли с ожогами. Имени не помнит. Мать погибла. Сестра — тоже.
Психолог не сказала Славке сразу. Только пришла в тот вечер, когда он сидел у окна, и гул был особенно сильный.
— А знаешь, — сказала она, тихо, — кажется, я слышала это окно.
Он повернулся. Улыбнулся — впервые за много недель. Маленькой, почти невидимой улыбкой.
Он не знал — и, может, не узнает никогда, — что его память спасла его. Что окно — это был не бред, а крошечная щель между тогда и сейчас. Голос, который не дал ему сойти с ума.
Когда весной в интернате делали ремонт, Славка просил не менять стекло в его окне. Оно гудит, сказал он. Оно мне говорит, что я — живой.