Я сняла эту комнату почти случайно. Объявление висело на доске внутри маленькой дальнего магазина: "Сдам светлую комнату на чердаке. Цена скромная, уют гарантирован".
Мне на пороге открылa Рита — женщина с волосами сарделечного цвета, худощавая, как французская багетница, в пушистых носках и с печальной, но очень живой улыбкой.
— Здесь всегда весна, — сказала она, лишь показав мне крошечное круглоe окошко под потолком.
Я поселилась. Окно раскрывалось на гулкие голубиные крыши, а под подоконником хранились свертки старых журналов и овощи в необычных бумажных пакетах.
Сначала мне казалось неловко. Всё вокруг было пахучим, домашним и, главное, не моим. Чужие книги, чужой чайник, чужие рисунки на обоях — как будто я случайно оказалась героиней в чужом сне.
Вечерами Рита зазывала меня пить чай на кухню. Мы сидели в крошечной комнате с жёлтым абажуром, что мигал на каждом вдохе ветра.
— У тебя грустные глаза, — однажды сказала она вдумчиво. — Ты хоть раз здесь спала спокойно?
Я не знала, что ответить. Хотелось честно — ни разу. Но во мне ещё не угас привычный стыд за собственную усталость.
***
Рита была из тех, кто умеет слушать не ушами, а сердцем. Она говорила мало о себе, больше — о травяном чае, песне вороны на чердаке, о том, что весна первая — всегда пришедшая с промокшей обувью.
Иногда мы молчали.
Я варила кофе, она читала вслух романтические глупости из старого журнала "Работница". Я вспоминала своё детство — мама, вечно занятая ополаскиванием белья и расстановкой ненужных тарелок, запрет на уличный мороженое и вечные "Маша лучше". Говорила мало — стыдно было жаловаться взрослой женщине на то, что не осталось даже рубля благодарности за годы заботы.
Рита вдруг спросила:
— А ты умеешь просить о чём-то добром?
На меня нахлынул ответ — нет, никогда. Я всё брала на себя молча: "могу сама", "это мелочь", "кому ещё, если не мне".
— Тут не автомат для заботы, — усмехнулась Рита и подлила мне чая. — Тут просто дом.
***
Впервые за годы я заболела просто так, без "температуры на совесть". Горло саднило, ломило кости и — что удивительно — никто не ждал моих подвигов.
Рита купила мне лимон, принесла сырой шарф и включала радио на минимальной громкости.
Первый вечер я лежала лицом к стене, проглатывая ком горечи и слёз; привыкла: если не делаешь что-то полезное, значит — виновата.
— Хорошая ты, — вдруг сказала она с другой стороны перегородки, — даже очень.
Наверное, я тогда не поверила. Но впервые захотелось хоть чуть-чуть согласиться.
***
Весной я снова начала гулять по утрам. В девять утра город пахло талым снегом, и глиняные чашки на кухне казались солнечнее, чем любой мамин сервиз.
Раз в неделю мы с Ритой пекли блинчики и смеялись, как две чудачки без особых дел. Иногда приходили соседи — художница с нижнего этажа и парень из булочной.
Я впервые не была необходимой: не требовалась чужая кухня, чужое утро, чужая болезнь. Просто я была.
Постепенно в моём телефоне появилась папка с фотками новых людей. Они улыбались для меня, а не вместо кого-то.
Неожиданно я поймала себя на мысли — нет, не о том, что люблю себя, а о том, что не ненавижу.
***
Рита иногда уходила в командировки — маленькие, по своим ремонтным делам. В такие дни я скучала по этой кухне и даже мыла её плиту тщательнее, чем у мамы. Ловила себя на том, что ставлю чайник "не для чего-то", а потому что так комфортно мне.
Однажды она вернулась раньше, чем обещала, и привезла огромный букет растрёпанных розовых тюльпанов.
— Не бывает правильной весны — бывает только та, в которую не страшно влюбиться, — сказала она, неловко приклеивая цветы к окну липкой лентой.
Я рассмеялась впервые с таким звоном, что затряслись соседские стекла.
***
Наступило лето. Я пыталась устроиться на новую работу — проваливала собеседования, унывала, потом снова пробовала.
Рита подбадривала меня печеньем и детским советом: "все крупные рыбы сначала сами пугаются своих аквариумов".
Порой мы ссорились из-за мелочей: какой чайник поставить, где сушить ветошь, как распределить сырое тесто… Такие ссоры тоже были новы: не грузом страха быть отвергнутой, а опытом быть настоящей.
Однажды летом я осталась одна — Рита поехала искать свою сестру в другой город (в жизни, видимо, все должны пройти путь сестёр). Три дня я жила тишиной чердака, слышала капли дождя на окне и впервые наслаждалась пустым пространством — своим пространством.
В ту ночь я долго смотрела на черное, безлунное небо и впервые написала себе письмо:
"Спасибо, что есть. Не за заслуги. Не потому что кто-то обязательно оценит или выберет тебя главной. Просто — что есть."
***
Осенью нас с Ритой пригласили на маленький домашний праздник. Там много говорили, пели под фортепиано, рассказывали нелепые истории. Я сидела на подоконнике, слушала смех изнутри и вдруг поняла: за этот год ни разу не плакала от бессилия и не чувствовала себя чужой.
Я не стала другой, я просто перестала быть невидимой.
У меня появилось лицо — со старой родинкой под левым глазом, с морщинкой на подбородке, с пронзительным взглядом, который умеет быть одновременно храбрым и добрым.
***
Когда я в первый раз пригласила Риту на прогулку сама, без повода и без внутреннего страха, она улыбнулась так, будто ждала этого весь год.
— Ты теперь не только умеешь держать всё на себе, но ещё и отпускать, — сказала она. — Тебе можно доверять самое важное — дни, которые больше не придётся проживать для кого-то.
Мы гуляли по рынкам, ели мороженое (я наконец попробовала фисташковое: раньше казалось — дорого, теперь просто захотелось).
***
В ноябре мне позвонила Маша — голос робкий, усталый, но не раздражённый:
— Как ты?
— У меня всё хорошо, — впервые сказала я не враньё, а правду.
В трубке было молчание.
— Я просто соскучилась, — выдохнула она.
И этого было достаточно: мы обе пошли навстречу, больше не ожидая доказательств и не перекрывая мосты.
***
Я живу теперь в комнате под крышей. Иногда плохо сплю, читаю по ночам, слушаю дожди и впервые чувствую, как пахнет дом, в котором мой смех не хуже, чем в любой большой квартире.
Теперь я точно знаю: можно быть нужной не как функция, а как человек, который умеет весну носить с собой — даже если она вспыхивает только раз в жизни, да и то на чердаке.
***