Жить с Иваном — вот как это...
Пахнет всё время борщом и стиральным порошком. По кухне разносится запах глажки, по подоконникам — сонные коты. А я бегаю, хлопаю веником: «Муж будет дома — чтоб ни пылинки!»
Иван — привычка. Не любовь, а больше... Как кашлять по утрам. Привыкаешь, не ценишь, не замечаешь.
Я ловила себя на мысли: вот он хлопает дверью, бросает сумку у входа — и мир будто становится тяжелее. Всё укладывается в старую колею, по ней иду и я.
Вечер. Запах запеканки тянет на кухню, а в голове стучит: разнообразить бы что-то…
Он садится за стол — тяжело, чуть со вздохом, газету кидает рядом, смотрит мельком.
— Опять эта запеканка? — царапает словами, будто ножом по стеклу. — Светка, ну ты даёшь… Постоянно бы что-то меняла, выдумывала...
Я ему — как дежурный солдат:
— Хотела котлет сделать, вчера не купила фарш… Думаю, что-нибудь новенькое для настроения.
А сама улыбаюсь, будто всё в порядке. А в груди, между лопаток — щиплет…
— Всё зря, честное слово, — отмахнулся. — Хозяйка…
И добавляет, будто ставит на мне печать:
— Главное, чтобы муж был сыт!
Ну да, доводы железные… Мужчинам главное сытно поесть — а уж благодарности не дождёшься. Тут солишь, тут тушишь, закусываешь улыбкой, а глазам всё кажется кислым.
Я молча, кусая губу, ставлю перед ним чашку с компотом. А он, не взглянув, листает газету, цокает языком на погоду:
— Кому ты стараешься, а?
И скажите, зачем мне всё это?
Продираюсь сквозь будни, напяливаю этот халат, бегу по магазинам будто по минному полю. Надо что-то ещё ведь себе купить или детям, а Ивану — чтоб, не дай бог, не забыть его любимый ржаной хлеб.
И всё, всё вроде правильно. А ощущение, будто у меня жизни нет, а есть только чья-то «удобная женщина» на подмену...
Иногда в зеркало поглядываю на себя и думаю — когда я сама в последний раз себя хвалила? За что? За то, что быстро пол помыла или пятьдесят раз забыла о собственном желании?
Он пробурчит, смахнёт крошки:
— Всё придумываешь, Света. Зря. Никому твои выдумки не сдались.
А я смотрю на него — ближе и не придумать кому быть.
А дальше и некуда.
И всё чаще ловлю себя на этом: а для кого, правда, я тут копчу? Для него? Для себя? Для воздуха?
Только тишина в ответ. Лишь кошка у ног трётся, будто понимает…
Он пришёл поздно
Позднее обычного — так, что я уже успела перекипеть своими мыслями раз двести — но всё равно выжидала шаги в коридоре, тихо поправляя штору.
Сквозняк, усталость свисает с плеч его, как чужое пальто. Смотрит сквозь меня — ни взгляда, ни улыбки, будто я — прозрачная.
Куртку — хлобысть о вешалку, ключи — на полку, багряной тенью ложатся на стену.
— Устал, — бурчит он, не глядя. — Не приставай со своими вопросами.
Вот так все годы:
виновата, что отвлекла, виновата, что смотрю не так, виновата, что показываю свои чувства — чего, дескать, ты навязываешься? Словно стакан из рук уронила, и теперь осколки по всей кухне: наступишь — кольнёт, не наступишь — всё равно по краю ходишь.
— Я не пристаю… — отвечаю тише воды, шёпотом-холодком. — Я… просто переживаю…
Виновата, потому что женщина. Потому что всегда считала: если муж пришёл — надо быть внимательной, ласковой, не донимать вопросами, чтоб не сорвался. Виновата, что завтрак не так подала, приправу пересыпала, не вовремя спросила — «Устал?»
Виновата, что почувствовала чужое в его голосе, чужое дыхание в его коротких прикосновениях... Потому что любая настойчивость с нашей стороны у мужчин сразу «пилит», сразу раздражает, сразу «достала»! Защитная реакция — делать себя маленькой, незаметной, чтобы не столкнуться с раздражением.
И вот я иду по кухне на цыпочках собственных эмоций: чтобы не шуметь, не разлить, не «наворотить». Осторожно так говорить, лишний раз не смотреть — а вдруг это ещё больше разозлит?
Виновата, что живу, дышу, что чувствую и беспокоюсь. Вот и перестаю — до боли в груди, до комка в горле…
Виновата…
Нет, — он привык так. Привык к тишине, к тому, что женщины рядом — тени, хозяйки, заботливые фигуры без лица, без слёз.
И всё равно спрашиваешь, шепотом:
Я не пристаю…
Я… просто переживаю…
А про себя добавляешь, не вслух:
Ну неужели это тоже преступление?
Как легко сделать из женщины виновную — даже тогда, когда у неё болит душа.
Я в этот вечер варила компот — чтобы сладко стало, чтобы запах яблок чуть скрасил его кислое молчание. А он — отпил глоток, поморщился, отвернулся к окну.
А во мне и кислота туда попала, и горечь, и усталость за всё «не приставай».
Соседи смеются за стеной, а наш дом будто ссохся — стал теснее. Я сижу, обхватив кружку руками. И тишина такая: даже часы перестали тикать — у них стрелка, бедная, будто сдалась.
И вот тогда…
Фоновый телефон — этот "булькающий", на который обычно только сестра и звонит.
А тут… Нить между мирами.
— Да, Катя, сейчас не могу говорить…
Шёпотом. В угол комнаты, глазами в пол.
Есть звук, который режет не по ушам, а по сердцу.
Катя.
Имя вьётся, как чужой парфюм по воздуху, и кажется: сейчас откроется дверь, войдёт чужая женщина и переставит тарелки на наши полки, поправит шторы, где давно висит «моё».
Молчу. Шаркаю тапками. Жую воздух.
Всю ночь, не смыкая глаз, я ворочаюсь под тяжёлым пледом: вдруг Иван храпнет, вдруг уйдёт вовсе… Сны рвутся, как ткань — а реальность с утра напоминает сухой, крошащийся хлеб.
Утро — промозглое. Колесо дней повернулось — на меня смотрит новыми глазами.
Я режу сыр — ломтиками, аккуратно — и вдруг понимаю: всё. Кончено.
Иван заходит, как тень:
— Не надо ничего объяснять, Свет. Я решил. Всё по-другому теперь.
Словами — по стеклу, намёками — по сердцу.
Я оглядываю его в этот момент: чужой костюм, чужой взгляд, даже руки чужие.
Во мне всё будто замедляется. Вспышка мысли: может, удержать? Может, что-то сказать про годы, про детей, про всё, что вместе?.. А вместо этого — пустота:
Меня больше нет? Или наоборот — только теперь и появилась?
Смотрю, как он сжимает руку — костюм в сумку, небрежно, чуждо. Вещи, с которыми жили бок о бок, вдруг приобрели вес чужих.
Каждая пуговица — отдельная рана.
На пороге он — голосом, которому больше не надо верить:
— Не держи зла. Для кого ты всё это тащишь?
Вот и всё.
Дверь захлопнулась — глухо, будто поставила точку. За стеклом заныло, за спиной — простыло.
Я стою с кухонным ножом, а кажется — с обрезанным крылом.
А ответ задержался где-то между сердцем и горлом: Для себя, может быть? Для самой себя наконец-то…
Пауза.
Впервые за много лет — я начинаю дышать.
Тихо, медленно, жадно — будто этот воздух мой, новый…
Пару дней рыдала, по стенам каталась.
Всё проявилось вдруг — на кухонных полотенцах, в треснутой чашке. Выйти на улицу — мучение. Даже кошка воротит нос, чувствует: в доме нет порядка.
И тут…
Пустота.
Тишина. За которой тянется ниточка: а что теперь делать?
Обернулась — квартира кажется другой, просторней. Гремлю посудой, мою — только для себя. Впервые за десятки лет: Я. Без кого-то. В зеркале — голос пробует разное: «Доброе утро, Светлана!»
Свое лицо, свои морщины.
Соседка с четвёртого останавливает у подъезда:
— Я всегда завидовала твоей аккуратности, Свет.
А я ей — хмыкаю:
— Теперь вся аккуратность — только моя. Никому больше, кроме себя.
Работа… Стала не в тягость, а как глоток свежего воздуха.
Коллеги удивляются: вдруг ожила, улыбаюсь чаще.
Да, дети далеко — но теперь мне не нужно оправдывать чью-то лень. Я — хозяйка? Нет, я просто женщина, которая вдруг осознала: никому не должна быть проще, тише, удобней!
Сковородку старую выбросила. Омлет для себя — и пусть весь мир подождёт, пусть катит свои чемоданы в закат.
Знаете — женщины моего возраста могут всё. Могут смеяться на кухне сами с собой, могут встречать вечер у окна, могут вдруг понять:
Счастье — не в том, кто рядом. Счастье — когда ты сама с собой важна.
Пусть ушёл. Пусть променял. Мне теперь ценно только то, что я не пропала для себя самой.
А дальше жизнь пошла… нет, не по-старому. По-новому — странно, нелепо, местами трудно, но каждый день понемногу становилось легче дышать.
Сначала было шатко, как после болезни. Встаёшь утром — будто заново учишься ходить по квартире, где всё напоминает о прошлом. Чашка Иванова всё ещё на полке, рубашка его забытая на спинке стула. Я специально — вот прямо специально! — не убирала. Пусть будет, чтобы легче себя отпускать. И не плакать уже — а только вздыхать иногда из глубины.
Потом вдруг пришёл странный, тихий восторг. Знаете, как бывает летом после грозы — всё наполнено свежестью и какой-то даже надеждой. Я стала пробовать то, чего себе раньше не позволяла.
– Купила новый шампунь, с запахом жасмина.
– Позволила себе яркие серьги — всю жизнь казалось, не к лицу, а ведь идут, идут!
– Открыла свою старую тетрадь с мечтами: путешествия, фотографии, список фильмов и книг… Все эти «ерунды», на которые раньше никогда «не хватало времени», ведь был кто-то важней меня.
Вечерами сажусь у окна, заварю себе чай, кота посажу на колени. Молчу. Прислушиваюсь к себе. Не страшно, между прочим — не страшно быть одной, если эта «одна» вдруг начинает себя слышать.
Диалоги теперь веду с самой собой —, а не оправдываюсь перед глухой стеной.
Однажды позвонила дочь:
– Мам, ты как там? Не скучно одной?
А я — и сама себе удивилась — вдруг честно отвечаю:
– Нет, не скучно. Я, может, впервые себя настоящую вижу.
Слушает — молчит. Потом говорит вдруг:
– Ты такая теплая стала, мам. И светлая!
За одну осень я поняла, что простое счастье — это не когда кто-то хлопает дверью и обозлённо бурчит за ужином. Не когда пашешь ради чужого одобрения.
А когда твой дом наконец-то твой. Когда ты не оправдываешься за то, какой хочешь быть.
Когда можешь посреди ночи пить чай с лимоном, плести смешные шапки для внуков, покупать себе сладкое, не стесняясь.
Когда есть кому улыбнуться в зеркале.
Иногда тянет на кухню, где когда-то стояла вместе с Иваном…
Но это — тёплая грусть, как старая песня из детства.
Я отпускаю эти воспоминания легко: раз — и растворились, как первый иней на стекле.
Пусть у Ивана там теперь кто-то другой.
А у меня — наконец-то я!
И вот теперь я точно знаю:
В любом доме, в любом возрасте можно быть СЧАСТЛИВОЙ.
Если помнишь: главная — ты.
Если не прячешь свою радость — даже от самой себя.
Так что, вот он мой простой ответ — для тех, кому кажется, что всё кончено:
Нет, всё только начинается.