Ты ведь меня понимаешь, правда? Я – Ирина, пятьдесят семь. В паспорте число новое, в душе – словно надорванная тетрадка: на развороте прошлое, а дальше… листы пустые. Муж, вроде как, есть. Сергей. С ним почти тридцать лет.
Когда я только вышла замуж, думала: будет у меня своё маленькое счастье. Своё гнездо. Мама моя говорила: «Ирка, самое главное — чтобы в доме пахло пирогами и всегда были варежки сухие у батареи». У меня мечта была: чтобы у каждого свой кружок, своё одеяло, своя радость малая…
А вышло — будто спасательная лодка, и каждый гребёт по-своему.
Ты знаешь, я ведь не всегда была такой… усталой. Была девушкой, красивой, легкой — на старых фото до сих пор смешно на себя смотреть: огромные глаза, чёлка, белая рубашка – мамино "на счастье".
Вышла за Серёжу рано. Он мне тогда показался взрослым – как спина за которую можно спрятаться. А вот оказалось — за этой спиной только его мама по-настоящему умеет стоять.
Сейчас вечер. Я, как обычно, подхожу к холодильнику. Уже не считаю, какой месяц подряд деньги заканчиваются к пятнице.
Нагибаюсь — там только рассол от прошлых огурцов, бабка его принесла к Новому году (вот что интересно: сама не ест, а рассол всегда мне оставляет — «для борща, Ирочка!»).
— Опять пусто… Нужно экономить. Зарплата только через неделю… — вырывается у меня шёпотом.
В такие минуты на меня накатывает злость. Не на Серёжу. Не на жизнь. На себя — зачем я экономлю даже на чёртовом молоке?
– Вот ещё – «женщина должна быть мудрой»! Да ну её, эту мудрость, если от неё только морщины добавляются…
Тут Сергей появляется.
– Мамка моя скоро приедет, тут у неё проблемка с жильём… Я ей в спальне место готовлю.
Оп — и как будто на меня ведро ледяной воды вылили.
Словно другая Ирина смотрит изнутри: «Поговори! Спроси!»
А я — холодею, не могу даже вдохнуть. Побледнела, наверное, я до синевы.
— А… когда? — голос собственный странный, почти детский.
— Ну, послезавтра. Ты же дома, будешь помогать… Она и так расстроена.
Меня аж передёрнуло — так ясно я вдруг поняла: меня никто не спрашивает. Меня ставят перед фактом.
Мне захотелось схватить свои старые письма, тетрадки, деньги хоть какие, выйти за дверь — и убежать, честно, как я убегала из детского сада в первый раз, чтобы посмотреть, заметит ли кто-нибудь.
Но только руки опускаются. Я же взрослая, куда мне бежать?
Всё равно остановят. Или — хуже — не заметят.
– Да готовь… чего уж, – слышу свой голос, а сама думаю: - Сколько можно быть в этом «чего уж»?
Свекровь давно уже стала частью моей жизни, больше, чем, наверное, я себе когда-либо позволила.
Помню, когда мы только с Серёжей жили на съёмной хрущёвке, она приезжала в гости, таскала свои банки с молчащей уверенностью. Тогда я пыталась понравиться:
– Здравствуйте, Исидора Павловна, чай покрепче, да?
– Ох, нет, Ирочка, не такой, у меня сердце слабое…
– А вы плиту новую не разобьёте?
– И не думай. Всё тут не по-людски…
И так всегда. Всё «не по-людски».
Смешно: чужие слова иногда прилипают к тебе, как репей. Теперь вот не отдерёшь.
Она приехала тихо, но чемоданов — на полдома. Аптечка – особая: таблетки от давления, мешочек с сушёными плодами, упаковки салфеток – вдруг простужусь.
Я попыталась встречать ласково, и даже накрыла на стол, как мама учила: «Накрой хлеб — будет уют».
А на меня — сразу:
– А чего шторы закрыты? Свет не пускаешь? Пыль-то весь день не вытирала…
Горло сжалось. Словно кто-то в детстве строго проверил тетрадку: и косяки нашёл, и ошибки отметил на полях.
Ты вот заметила, как у чужого человека даже запах другой ?
Пахнет укропом, мылом хозяйственным, морковками с рынка.
Я захожу утром в ванную – полотенце лежит иначе, баночки перевёрнуты.
Вся моя жизнь начала медленно передвигаться по полкам.
А потом и в душе — словно кто-то стал менять мои мысли местами.
Сергей иногда шепчет на ухо:
— Терпи, Ир, не всегда же ей здесь быть…
А про себя добавляет: «Я же тебе доверяю… ты мудрая…»
Я иногда его за это люблю, а иногда — ненавижу.
Помнишь, я говорила про синюю чашку?
Она была у меня с тех пор, как мы поженились. Даже мама не раз подливала мне в неё чай: «Только между нами!»
Исида раз — и «выкинула, трещина была».
Я плакала ночью у плиты, вытирая горячую сковородку.
Вот глупость, да? Плакать из-за чашки.
А ведь на самом деле — не из-за неё. А из-за всего: где-то там ушёл мой маленький мирок, который я строила из трещин и пыли, но сама…
Когда приходит кто-то и ломает, ты вдруг сжимаешься – и ждать перестаёшь.
Я начала задыхаться не из-за слов — из-за взгляда, который всегда оценивает.
Иногда в душе поднималась такая злость, что я даже во сне кричала на кого-то.
Как-то утром проснулась — сердце колотится, ладони мокрые, а хочется выскочить на балкон и крикнуть:
— Да сколько же можно меня переделывать под ваши лекала?!
Но так и не крикнула.
Самая настоящая боль пришла тогда, когда я увидела, как свекровь роется в моей коробке с письмами.
Для меня это… как будто кто-то влезает в глубь души, в самые сокровенные углы – где мама ещё живая, где мечты о море, где записки с ошибками по-детски…
— Зачем вы это трогаете? Как вы смеете? — голос сорвался, и ладони вспотели так, будто я боролась с кем-то в классе за место у окна.
Исидорах Павловна резко бросила коробку, в глазах – что-то злое, костяное:
— А что скрывать тебе? Будто секреты у тебя есть! Ты под моим сыном ходишь, тебе и терпеть!
Это как пощечина. Словно она говорит: ты — ничего, ты не человек, а просто прохожая в нашем доме.
В тот момент у меня внутри – будто вывернули всё наизнанку:
Стыд – за то, что меня вот так унижают.
Злость — за годы молчания.
Боль – за потерянную молодость и доверие.
— В нашем доме всегда женщины молчали, ещё моя мать так жила. Жила бы спокойно — да радуйся, что тебя выбрали! — слова она произносит, как приговор.
Я вдруг вспоминаю, как мама у меня когда-то говорила:
— Ирка, если у тебя в душе что-то защемило – говори об этом! Терпеть нельзя.
И в этот момент впервые в жизни я не усомнилась в себе – резко вскинула голову:
— Я не буду молчать. Это и мой дом. Я в нём не гостья. И у меня есть право!
В тот момент в теле было всё: и дрожь, и жар. Сердце – комком, в глазах мутно. Наверное, если бы я ливень пустила — было бы легче, тело попросило бы о пощаде.
Сергей вошёл с всегдашней вялой жалостью.
— Ты преувеличиваешь, маме хотела добра…
Меня пробрало:
— Ты всерьёз собираешься притащить свою мать жить ко мне — и даже не спросить? Я не ожидала такого от мужа…
Я не знаю, как у других.
У меня в тот момент отвалилась половина души.
Руки дрожали, но мысли — стали ясными и простыми.
Я брала кофту — любимую, старую, вязала её под фильм когда-то.
Клала в сумку всё самое своё: записку от мамы, тёплую салфетку, старую помаду. Всё, что у меня осталось МОЕГО.
И ушла.
Прошла коридор, где я когда-то ходила босиком, учила дочь резать салатик, смеялась с Серёжей о чепухе.
Открыла дверь, вышла.
На лестничной площадке стою, тело дрожит. Ноги ватные, сердце стучит:
— Молодец. Делай шаг. — шепчу себе, а слёзы текут по щекам.
И впервые не стыдно за эти слёзы, потому что это мои, ЖИВЫЕ слёзы силы.
У Тани — всё просто.
Она чай мне — не молча, а с улыбкой.
Оберегает, слушает.
Сидим на кухне, а я рассказываю то, что никогда никому не говорила:
Про то, как обидно, когда не замечают, когда твой труд для людей — невидимка.
Таня молчит, только руку кладёт мне на плечо.
— Ты настоящая. Весь этот твой путь — он твой! А дальше сама решай, Ирка.
И я, может, впервые за десятки лет разрешаю себе почувствовать себя настоящей женщиной — которая может плакать, злиться, уставать, но быть собой.
Утро. Светлое.
На подоконнике кот, в воздухе запах чего-то нового — будто воздух стал легче.
Тут приходит сообщение:
«Прости. Готов меняться. Дай мне шанс, давай решим вместе…»
Я смотрю на слова, и слёзы в глазах — уже не обида, а облегчение: МЕНЯ СЛЫШАТ.
Теперь выбор во мне.
Теперь — только моя жизнь, моя судьба.
Вот теперь это именно мой рассказ.
Спасибо, что выслушали.
И если тебе пришлось читать — знай: терпи, но не до конца. Всегда важно остаться СОБОЙ.
Рекомендуем к прочтению
Присоединяйтесь к нашему каналу в Телеграм о психологии, саморазвитии, поддержке и мотивации.
Поддержать канал можно по ссылке