Что-то всегда щёлкает внутри, когда звонит бывший муж. Особенно если свеженькое утро, кофе только-только закипел, а ты, решаешь, какие ногти выбрать — нежно-розовые или вишневые. Ха! Как будто в этом теперь смысл. Телефон вздрагивает — не по-особенному, а вот душа почему-то сразу насторожилась.
Ну кого ещё принесло?
— Лён…
А голос всё тот же. Такой усталый, будто всю ночь в шахте уголь таскал.
— Да? — сухо, даже не дышу.
— Мне помощь нужна. Тут у мамы… Да в общем, долги по коммуналке…
Потом быстро, будто боится, что я успею куда-то сбежать:
— Может… кредит на тебя оформить?.. Ты ведь сейчас нормально так зарабатываешь, я знаю…
Я чуть не прыснула в трубку:
— Ты серьёзно, Игорь?
Голос становится скользким, чуть на слезу не пробивает:
— Ну а что мне делать?.. Мы семья всё равно…
— Только теперь у тебя, я слышала, новая «семья», — я почти смеюсь. Правда, больно и криво.
— Ленка, ну не начинай, — и вздох этот, тяжёлый… — Людей бросать не твоё.
— Да?! А долги твоей мамы — моё?!
Молчит. А мне-то хочется в этот момент взять и шмякнуть телефон об стену… или мороженое съесть назло всем этим «новым любовям».
А он опять:
— Я не знаю, на кого ещё надеяться. Ты ведь добрая…
И вдруг так обидно становится — до дрожи, до мурашек! Добрая… Вот всегда, как надо — «добрая». А как счастлив — с другой за ручку в парке ходишь.
«Спасибо, Леночка, что помогаешь нашим!» — уже потом мелькнёт в телефоне от его новенькой, словно я какая-то затычка во всех щелях.
День только начинается — а душа уже потёртая, как лоджия мамина весной, знаете, — и всё небо в разводах.
В обед звонок в дверь. Даже не звонила — толком не вставила ключа в замок, а там уже она. Бывшая свекровь на пороге — лицо, как серое тесто, немного постное, но глазами сверлит, ворухнула авоськами, как знаменем:
— Ой, Леночка, перекантуюсь тут у тебя пару дней, ладно?
Я стою, немая, в носках и халате с медведями — вот оно, моё счастье, мне его сейчас из подъезда авоськами расфасуют!
— У меня тут проблемы… Ты пойми, мы ж…
— …семья, я уже слышала, — резко и даже зло, вдруг, выскочило!
Она втягивает меня в коридор, как ветром придавила, и уже разувается, щурясь:
— Вот и спасибо, вот и молодец.
День едва тянется.
Она хозяйничает. Нюхает мои занавески, макает булку в кефир, перебирает монетки на полке. Я стискиваю зубы. Счёт тает: то «лекарства», то «сыру бы вкусного», то перчатки — у меня уже на диване теперь штаб.
Игорь появляется скоро. Вид у него такой, будто не жил вовсе, только дожидался этого вечера.
Мы садимся на кухне. За столом — тишина с привкусом вины.
Он смотрит на меня, и вдруг с такой уверенностью — что аж зло берёт!
— Лен, я думал, ты не подведёшь. Это всё ведь… ну, твоя тоже жизнь. Мама — как тебе сказать — стала хуже, всё рушится, ты видишь…
Говорит, а глаза в убегающем уголке — не смотрит, но давит.
— Ты считаешь, я должна? — злюсь уже открыто.
— Я считаю, ты всегда помогала. — Губа дрожит. — Ты ж не чужая…
— А ты? — говорю тихо. — Ты чужой, Игорь?
Он вдруг — резко, по-мужски:
— Давай по-честному: было хорошо — всем было хорошо! А теперь у тебя офис, работа, деньги появились — и ты другая стала, правда? Поэтому помоги!
— Заметил, что я другая только когда твоя мама на пороге? — я еле сдерживаюсь. — Где ты был, когда я одна с температурой валялась? Когда робко в магазине копейки считала?
Он молчит. Я чувствую, что ещё чуть — и сорвёт крышу.
Всё произошло в какой-то отвратительно обыденный момент — в доме было душно, всё валялось не там, где нужно. Чувствую: где-то рядом зреет беда, но не понимаю, где именно... Ну, у каждой, согласитесь, бывает иногда нехорошее предчувствие?
Вечер. Хожу глазами по квартире: ноут на кухонном столе, кошка где-то под креслом, а моя сумочка… Странно. Обычно я сама её кладу в шкаф, в самый дальний уголок, чтобы не соблазняться ни самой, ни гостям. Но сегодня — открыта. И молния криво застёгнута.
— Элла Георгиевна!..
Никакого ответа. Только возня из моей спальни и быстрое покашливание.
Вхожу — она аккуратно заглядывает в мой комод. Не рыщет, не суетится, а будто перебирает — «чужое» — как хозяйка, чуть ли не напевает себе под нос.
— Это… вы что тут делаете?
Она, не моргнув, вскидывает голову:
— Я платочек искала, у меня в горле дерёт. Ну и удостоверение какое…
— У меня? В моей сумке?
Она картинно обижается:
— Господи, что я, вор? Дочка, я только посмотреть, вдруг там мой носовой, а у тебя лежит.
Внутри так кипит, что я с трудом удерживаю голос.
Захожу обратно в комнату — за сумочку. Проверяю всё бегло: документы на месте, но…
-Куда делись деньги?
Чётко помню: прошлой ночью складывала туда зарплату — крупными купюрами, чуть больше двадцати тысяч, чтобы потом одной суммой заплатить за курсы.
Сейчас там — пусто. Осталось только несколько мелких бумажек и квитанций.
— Элла Георгиевна, а вы не видели мои деньги? — понимаю, что звучит жалко, но слов уже не подобрать.
Она пожимает плечами — будто не понимает, о чём речь:
— Да ты что, Леночка, зачем мне твои? Я уж пенсионерка, но на чужое не покушаюсь.
В глазах — леденящая безнаказанность.
— У меня ведь на лекарства всё уходит... Ты сама видела. А теперь и не вспомню, кто приходил.
Но тут у меня будто что-то вскипает.
Я не верю ни единому её слову.
— Я тебя прошу, положи всё на место. Меня не интересует — зачем ты залезала в мою сумку! Мне противно, понимаешь?
— Ой, да перестань, — и машет в сторону; — ты всё равно одна живёшь, зачем тебе копить? Мы ж семья. В трудной ситуации друг другу помогаем,
— Ты мне не семья. Мне от вас — только минус…
Я едва не кричу, голос срывается:
— Забирайте свои вещи. Сегодня же! Я больше никому ничего не должна и давать не собираюсь!
Она нервно собирает пакет. Тихо бурчит:
— Какой эгоизм нынче…
— Ага, — отвечаю, — учусь у лучших!
За дверью остаётся только горькое эхо её шагов и шелест купюр… моих купюр — которых я больше не увижу.
Осталась тишина.
Тяжёлая-тяжёлая. Как будто из-под потолка навалили пыли и воспоминаний за все эти годы. В коридоре шуршит пакетами свекровь, собирает своё богатство: у неё это всегда долго… ведь у каждого «случайно забытого» внука-носка или старой заколки будто своя личная история.
Я стою в прихожей, кутаюсь в халат… Замёрзла, хоть и весна — до дрожи, будто ледяная вода внутри разлилась. Через открытую щель слышу — Игорь звонит матери, говорит скороговоркой:
— Ну что там, она-то тебя выгнала? Ишь… упрямая какая стала.
Я сжимаю руки в кулаки.
Заслуга ли это — быть упрямой, когда от тебя остались только «удобная» и «надёжная»?
Слышно, как хлопает наружная дверь, босые шаги — и вот они: мать с сыном, оба с виноватыми лицами, но глазки бегают, собирать бы им по полу всё, что случайно могло упасть.
— Лен… Лена! — Игорь дёргает ручку, будто извиняясь. — Ну ты что, всякое бывает. Мама вспылила, ну и ты нервная сегодня.
— Игорь, не заходи, — я стою между ними и своей квартирой, — тебе и матери прощать больше ничего не собираюсь.
Он пытается подойти, голос становится мягче, как у того, кто старается утешить ребёнка после шалости:
— Послушай, ну ты просто неправильно поняла, она ж от отчаяния всё это, кто сейчас без долгов, ты меня прости…
— Прости? За что? За то, что вы считаете — моя обязанность вам помогать, потому что "я какая-то там добрая"? За то, что "всё равно одна живу"? За то, что мама твоя по моим вещам лазит? — голос дрожит каким-то бешенством.
— Лен, — он устало прикрывает глаза, — а если бы у тебя были дети…
Я не даю договорить:
— Вот если б… да если б у бабушки был холодильник, кто бы в нём жил?!!
— Ты издеваешься надо мной? — хмурится,
— Нет, Игорь, я впервые ставлю точку. Не ставь меня за свою семью, не ставь меня за свою маму, не ставь меня за банкомат. Всё!
Он давит жалость напором:
— Лен, ну ведь бывают в жизни тяжёлые ситуации… У нас ж никого больше нет, мы ведь как-никак…
— Нет у нас ничего, — перебиваю, — семья — это когда вместе и хорошее, и плохое. А у вас только плохое, а хорошее — с новой пассией… И там я не нужна?
Он мелькает глазами, отворачивается:
— Ну, это совсем другое…
— Вот именно! Совсем другое! Так и жили бы, не приставая ко мне с долгами и " ты всё равно добрая!"
Свекровь тут же встревает:
— Лена, я же старая человек, я не нарочно…
— Знаете, что? Каждый раз у меня по глазам вижу: не нарочно, а по привычке!
Я дерзаю, крепко-крепко держась за двери:
— Всё, дверь закрыта. И вот что: если ещё раз увижу, что кто-то из вас ломится — вызываю полицию. Всем счастливо!
Игорь ошеломлённо хлопает глазами, пытается что-то сказать, но я уже закрываю дверь.
Пустота.
Такая облегчённая! Я даже прислоняюсь лбом к деревянной панели, медленно скольжу вниз на пол и там, наконец-то, разрываюсь на тихий смех и слёзы: СВОБОДА! Даже если не сразу, даже если страшно.
А потом встаю, иду на кухню. Варю себе хороший чай — с лимоном, и булочку, наконец: только для себя. Смотрю в окно.
А весна…
Она вдруг кажется настоящей, вот прямо сейчас!
Чай на кухне выдыхал в воздух терпкое спокойствие. Казалось бы, обычная ночь, но после этого грандиозного скандала мне всё казалось другим…
Я каждый уголок квартиры огибала словно впервые: вот плед, который никто больше не трогает, вот чашка — только моя, не приползает никто «на перекантоваться».
Сидела в тишине, перебирая в голове, как всё случилось. Через боль, но со странной гордостью — я за себя, наконец, постояла. Вот ведь всегда думала: проще промолчать, уступить, чтобы не было ссор. А потом годами живёшь с накопленным комком в горле… Как будто постоянная простуда, только на душе.
В телефон пришло сообщение — трусцой, как всё вечера эти:
— «Извини, если что не так. Нам нелегко. Мама переживает, всё из-за нервов. Может, поговорим завтра?»
Я глянула на экран и… впервые позволила себе не отвечать.
Даже не зло, просто уже не надо. Не моё больше, не хочу…
Утро — совсем другое.
Я первая подошла к окну, впустила солнце, застелила кровать аккуратно, как в детстве учила мама: с любовью, для себя.
Сегодня — ни одна чужая кружка на столе, ни чужая авоська. Тишина странная и чудесная, как после грозы — когда всё еще звенит в воздухе, но тебе дышится легко-легко.
Пошла в магазин — купила себе огромный букет тюльпанов. Красные, прямо как веснушки на щеках подростка. Засмеялась:
— Лена, хозяйка своей жизни!
Соседка у подъезда спросила:
— Ой, а чего это такая радостная? Праздник?
Ну, наверное, да. Праздник себя.
— Просто сегодня я разрешила себе всё, чего боялась… — отвечаю ей, и не узнаю свой голос — он живой, не усталый.
Дома звонок в дверь.
Замерла — если снова Игорь?!
Но это курьер — открытка и маленькое пирожное.
На открытке неровным ручейком: «Для самой лучшей дочери — люблю, мама».
Слёзы вдруг сами — не горькие, а добрые. Вот что значит — быть нужной и любимой, когда это по-настоящему, без условий.
Я ложусь спать — впервые за долгое время без злости, без чувства вины.
Нет — не одна…
Я — сама с собой, целая, не разорванная на долги, ожидания, мольбы и привычку быть «доброй, потому что так надо».
И тёплой весенней ночью — впервые за много лет — я сплю без охраны. Можно слушать дождь за окном, не ждать ни звонков, ни просьб, ни чужих шагов в коридоре.
Пусть завтра будет снова работа, пусть заботы никуда не денутся, но теперь я — главная героиня своей жизни.
И никаких долгов — только радость, только легкая свобода.
Вот так и бывает: за одним «нет» разом открываешь сто «да» — себе, свежему ветру, покою и уюту.
И это, кажется, и есть счастье.
Выбор наших читателей
Присоединяйтесь к нашему каналу в Телеграм о психологии, саморазвитии, поддержке и мотивации.
Поддержать канал можно по ссылке