Цена тепла
Воздух в коридорах «Северной Звезды» после прямого столкновения Жени с Антоном изменился. Он загустел, стал тяжёлым, как перед грозой. Исчезли даже показные насмешки и шепотки. Теперь в спину Жене летело нечто иное — молчаливая, концентрированная ненависть. Каждый член «Совета» и их прихлебатели смотрели на него с плохо скрываемой злобой. Он не просто бросил вызов их главарю; он нарушил священный закон их мира, показав, что можно не бояться. И за это он должен был заплатить.
Женя чувствовал это каждой клеткой. Возвращаясь в свою комнату той ночью, он не испытывал удовлетворения от своей дерзости. Он чувствовал лишь ледяной, сосущий холод в животе. Это было не беспокойство за себя. Он был готов к любому повороту, его тело и дух были закалены. Но теперь он был не один. В его ледяном мире появился крошечный, хрупкий огонёк — Маша. И он понимал, что именно на этот огонёк будет направлен следующий удар. Он сам, своими руками, нарисовал мишень на спине единственного человека, проявившего к нему доброту. Эта мысль была мучительнее любых издевательств, которым его подвергали.
Первый ход был сделан на следующий день. Он был элегантен в своей подлости. В обеденном зале Маша, как обычно, работала у раздаточного окна. Женя сидел за своим одиноким столом, не сводя с неё глаз, пытаясь своим взглядом создать невидимый защитный купол. К окну подошёл Шутов с двумя другими старшеклассниками. Они неторопливо получили свои порции и, проходя мимо стойки, где Маша только что сложила стопку чистых тарелок, Шутов «случайно» задел её локтем.
Фарфоровые тарелки с оглушительным звоном рухнули на кафельный пол, разлетаясь на сотни белых осколков. В зале на мгновение воцарилась тишина. Маша замерла, глядя на это белое крошево у своих ног.
«Неуклюжая корова!» — раздался визгливый голос главной поварихи. — «Ты знаешь, сколько они стоят? Я вычту из твоего жалованья, до копейки!»
«Но я не…» — начала было Маша.
«Я видела! — не унималась женщина. — Руки-крюки! Работать не хочешь!»
Шутов и его друзья уже были далеко, с трудом сдерживая смех. Никто из них даже не обернулся. Женя смотрел на эту сцену, и его кулаки под столом сжались так, что ногти впились в ладони до крови. Он видел всё. Он видел толчок. Но что он мог сделать? Встать и закричать? Его слово против слова Шутова, любимчика Антона, не стоило ничего. Он заставил себя сидеть неподвижно, и это бездействие было подобно пытке раскалённым железом. Он видел, как Маша, опустив голову, взяла веник и совок и начала молча собирать осколки, её плечи дрожали.
Это было только начало. Началась кампания шёпота. Это было хуже открытых оскорблений. Когда Маша проходила по коридору с вёдрами или подносами, из приоткрытых дверей комнат доносились тихие, ядовитые фразы, рассчитанные так, чтобы слышала именно она.
«…подстилка уголовника…»
«…связалась с психом, сама такая же…»
«…интересно, чем она его приворожила? Наверное, лишней котлетой…»
Эти слова были как маленькие грязные иглы, вонзающиеся в неё со всех сторон. Женя видел, как она начала съёживаться, как её походка стала быстрее и неувереннее, как она старалась не поднимать глаз. Каждый такой шёпот был для него ударом под дых. Он понимал, что это послание для него. Каждое унижение Маши было наказанием за его непокорность.
Кульминация этой фазы наступила через несколько дней. Был час пик, когда из кухни разносили ужин. Женя стоял в дальнем конце коридора и увидел, как Шутов, лениво опершись о стену, наблюдает за кухонной дверью. Из неё вышла Маша, неся огромную, дымящуюся кастрюлю с супом. Она держала её обеими руками, напрягаясь под её весом. В тот момент, когда она поравнялась с Шутовым, другой старшеклассник, стоявший напротив, «случайно» пролил на пол целое ведро с жирной, мыльной водой.
«Ой, раззява!» — крикнул он, но было поздно.
Маша шагнула прямо в лужу. Её ноги поехали по скользкому полу. На какое-то чудо она удержала равновесие, не упала и не опрокинула на себя кипяток. Но кастрюля дёрнулась, и горячие брызги ошпарили ей руку от запястья до локтя. Она вскрикнула от боли, но кастрюлю удержала.
В этот момент внутри Жени что-то оборвалось. Весь холод, вся выдержка, вся его выстроенная оборона рухнули. Он бросился вперёд, расталкивая учеников. Он подбежал к Маше, которая, закусив губу, пыталась унять дрожь. Он осторожно взял её за здоровую руку.
«Покажи», — его голос был хриплым и незнакомым.
Кожа на её предплечье была красной, покрывалась волдырями. Шутов и его приятель со смехом удалились. Никто не подошёл помочь.
«Ничего… — прошептала Маша, её глаза наполнились слезами от боли. — Пройдёт. Надо нести… остынет…»
«Брось её», — приказал Женя.
Он осторожно забрал у неё тяжёлую кастрюлю и с грохотом поставил на пол. Затем, взяв её за руку, он повёл её к умывальникам, подставил её ожог под струю ледяной воды. Она шипела от боли, но не отнимала руку. Он стоял рядом, его лицо было похоже на высеченную из камня маску, но в глазах плескался огонь. Это было последнее предупреждение.
Той ночью он ждал её в оранжерее дольше обычного. Он уже думал, что она не придёт. Но она пришла, её рука была неуклюже перевязана чистой тряпкой. Она села рядом, и они долго молчали.
«Это из-за меня», — наконец нарушил он тишину. Голос был глухим. «Всё это. Они мстят мне через тебя. Мы должны прекратить встречаться. Я не могу… я не могу видеть, как они это делают с тобой».
Он ожидал, что она согласится, заплачет, скажет, что так будет лучше. Но Маша подняла на него свои ясные, серьёзные глаза, в которых не было страха, только упрямство.
«Нет», — твёрдо сказала она.
«Что — нет? — он не понял. — Ты видела, что они делают! Завтра они придумают что-то ещё. Они не остановятся».
«Именно поэтому мы не должны прекращать, — её голос окреп. — Женя, ты не понимаешь? Этого они и добиваются. Они хотят, чтобы ты почувствовал себя виноватым. Хотят, чтобы ты сам отказался от единственного хорошего, что у тебя здесь есть. Хотят, чтобы ты снова остался один. Если мы испугаемся и спрячемся, значит, они победили. Значит, вся твоя борьба была напрасной».
Он смотрел на неё, на эту хрупкую девушку в старой шали, и поражался её силе. В ней было больше мужества, чем во всех этих качках из «Совета» вместе взятых. Она не просто была его слабостью. Она стала его силой, его совестью.
«Но я не могу рисковать тобой», — прошептал он.
«А я не могу позволить им решать за нас, — она осторожно коснулась его руки своей здоровой ладонью. — Я не боюсь их, когда я с тобой. Мы просто должны быть ещё осторожнее».
Он накрыл её руку своей. Её тепло было единственной реальностью в этом мире холода и лжи. Он понял, что она права. Отступить сейчас — значило проиграть главную битву. Не за территорию в столовой, не за право ходить по центру лестницы, а за право оставаться человеком.
Они просидели в оранжерее почти до рассвета, и этот разговор был самым важным в их жизни. Они заключили свой молчаливый союз против всего этого места. Когда Женя выскользнул из оранжереи, он почувствовал себя легче. Надежда, смешанная с решимостью, наполнила его.
Он уже почти дошёл до своего корпуса, когда краем глаза уловил движение в глубокой тени у старого дуба. Он замер. Из темноты медленно выступила фигура. Это был Антон. Он не подходил ближе, просто стоял и смотрел на Женю. На его губах играла понимающая, торжествующая улыбка.
И в этот момент Женя понял. Все предыдущие атаки были лишь разведкой. Теперь враг точно знал, где находится его сердце. И следующий удар будет нанесён прямо туда, без промаха. Их хрупкий, тайный мир был обнаружен.
