Судилище
Обычный ужин в столовой «Северной Звезды» подходил к концу. Воздух был наполнен привычным гулом: звоном ложек о тарелки, приглушёнными разговорами, скрипом отодвигаемых стульев. Женя, как всегда, сидел за своим одиноким столиком в углу, механически доедая остывшую кашу. Он почти не чувствовал её вкуса. Последние несколько дней он почти ничего не чувствовал, кроме глухой, ноющей тревоги, которая поселилась в груди после того, как Антон обнаружил их с Машей тайное убежище. Он знал, что это лишь затишье перед бурей, и каждый спокойный час казался ему украденным. Он мельком посмотрел в сторону раздаточного окна. Маша убирала посуду, её движения были быстрыми и точными, но в осанке чувствовалось напряжение. Она тоже ждала.
И вот, ожидание закончилось.
Когда первые ученики уже начали подниматься из-за столов, двери в столовую с двух сторон закрыли двое старшеклассников из «Совета». А на небольшое возвышение у стены, которое иногда использовали для объявлений, поднялся Антон.
«Минуту внимания, господа», — его голос не был громким, но в нём была та властная интонация, которая заставляла замолкать. Гул в зале мгновенно стих. Сотни пар глаз уставились на него.
«Прошу всех оставаться на своих местах, — продолжил он, обводя зал медленным, хозяйским взглядом. — Состоится внеочередное заседание ученического совета по делу, не терпящему отлагательств».
В этот момент боковая дверь со стороны кухни открылась, и в зал ввели Машу. Её вёл под руку Шутов, и его хватка была недружеской. За ними шла главная повариха, Анна Степановна, утирая слёзы кончиком передника. У Жени внутри всё оборвалось. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяной холод. Он понял. Началось.
Машу вывели на середину зала и оставили одну. Она стояла под тусклым светом ламп, бледная, но прямая, в своём простом рабочем платье и переднике. Она не смотрела по сторонам, её взгляд был устремлён прямо перед собой.
«Сегодня, — начал Антон свою речь, и его голос приобрёл скорбные, театральные нотки, — в нашем общем доме, в нашей школе, которую мы по праву считаем семьёй, произошло нечто отвратительное. Было совершено низкое, подлое преступление. У нашей дорогой Анны Степановны, женщины, которая вкладывает в нас душу, которая заботится о том, чтобы мы были сыты, из её кошелька была украдена крупная сумма денег. Вся её месячная зарплата, которую она откладывала на лечение больной сестры».
Анна Степановна зарыдала в голос. По залу пронёсся сочувственный шёпот. Антон дал ему разрастись, позволил толпе проникнуться праведным гневом.
«Мы провели расследование, — продолжил он, когда гул стих. — И с сожалением вынуждены сообщить, что все улики указывают на одного человека. На её помощницу, Марию Волкову».
Он указал на Машу. Она даже не вздрогнула.
«Это неправда», — её голос прозвучал тихо, но в мёртвой тишине зала его услышал каждый.
«Неправда? — Антон вскинул бровь. — У нас есть свидетели. Костя, подойди».
Из-за одного из дальних столов медленно поднялся тринадцатилетний Костя. Тот самый мальчик, которого Женя защищал в своих мыслях в день драки с сыном прокурора. Он шёл на негнущихся ногах, глядя себе под ноги, словно ступая по минному полю.
«Костя, — голос Антона стал вкрадчивым, почти ласковым. — Не бойся. Просто расскажи всем, что ты видел сегодня днём, когда зашёл на кухню попросить воды».
Мальчик стоял, сжимая кулаки. Он молчал. Женя видел, как дрожит его нижняя губа. Он видел в нём себя — много лет назад, стоящего перед отцом, знающего, что любое слово будет использовано против него.
«Костя?» — настойчивее повторил Антон.
«Я… — мальчик наконец выдавил из себя, его голос был едва слышен. — Я видел… как Маша выходила из кабинета Анны Степановны. Она… она быстро сунула что-то в карман передника. И когда меня увидела, испугалась».
«Спасибо, Костя. Можешь идти», — великодушно позволил Антон.
Мальчик, не поднимая глаз, почти бегом вернулся на своё место, рухнув на скамью. Он спрятал лицо в ладонях.
Женя смотрел на это, и в его душе поднималась тёмная, холодная ярость. Это было так похоже на его отца. Та же тактика — бить по самому беззащитному, ломать чужими руками, наслаждаться публичным унижением. Он посмотрел на Машу. Она стояла одна посреди этого моря враждебных и любопытных глаз. Она не плакала. Она просто смотрела на Антона с тихим, глубоким презрением.
«Мария, — снова заговорил Антон, теперь уже тоном милосердного судьи. — Ты всё слышала. Я хочу дать тебе шанс. Признайся в содеянном. Расскажи, на что тебе понадобились деньги. Мы не звери, мы всё поймём. Возможно, тебе не хватало на еду или на лекарства для больной матери? — он произнёс последнюю фразу с особым, ядовитым сочувствием. — Если ты раскаешься, я лично попрошу директора проявить к тебе максимальное снисхождение».
Это была последняя, самая изощрённая пытка. Он предлагал ей купить прощение ценой собственного достоинства, выставив напоказ свою нищету и семейное горе.
«Я ничего не брала», — повторила Маша. Её голос звучал так же тихо, но в нём была твёрдость гранита.
«Очень жаль, — вздохнул Антон, разводя руками, словно демонстрируя своё бессилие перед её упрямством. — В таком случае, у "Совета" нет другого выбора. Мы признаём Марию Волкову виновной в краже. Мы считаем, что она должна быть немедленно уволена и передана в руки правосудия. У кого-то есть возражения? Кто-то хочет выступить в её защиту?»
Он обвёл зал своим победным взглядом и остановил его на Жене. Это был прямой, насмешливый вызов. Вся эта постановка была разыграна для него одного. Антон ждал его реакции. Ждал, что он вскочит, бросится в драку, закричит — и тем самым подпишет приговор и себе, и ей.
Женя чувствовал, как его сердце бьётся о рёбра, как тяжёлый молот. Он видел лицо Маши, её гордый, одинокий силуэт. Он видел самодовольное лицо Антона. Он видел испуганное лицо Кости. И он видел лицо своего отца в ту ночь на пустыре. Всё смешалось в один тугой, удушающий узел. Он понимал, что молчание сейчас — это предательство. Но любое слово казалось ловушкой. И тогда он принял решение. Не холодное, не расчётливое, а идущее из самой глубины его истерзанной души.
Он медленно, почти нехотя, поднялся со своего места.
Звук отодвигаемого им стула проскрипел по полу, и этот звук показался оглушительным. Все, абсолютно все головы в зале повернулись к нему.
«О, — протянул Антон с ухмылкой. — Наш молчун решил подать голос. Ты хочешь что-то сказать в её защиту, Евгений? Может, у тебя есть алиби для неё?»
«Нет, — голос Жени был спокоен и удивительно ровен. Он сам удивился своему спокойствию. — Я не буду говорить о ней. Я хочу поговорить о справедливости. И о воровстве».
Он сделал несколько шагов вперёд, выйдя в проход между столами. Он посмотрел не на Антона, а на Костю.
«Костя, — мягко сказал он. — Посмотри на меня, пожалуйста».
Мальчик с неохотой поднял на него заплаканные глаза.
«Ты ведь не только видел сегодня Машу, — продолжил Женя. — Ты много чего видишь в этой школе. Например, ты помнишь, как на прошлой неделе у тебя пропали новые часы, которые тебе прислали родители? Ты тогда сказал всем, что потерял их». Женя сделал паузу.
«Ты их не терял. Ты отдал их Шутову. В обмен на то, чтобы он и его друзья не окунали тебя головой в унитаз. Это правда?»
Костя замер, его рот приоткрылся от ужаса. Шутов, стоявший рядом с Антоном, побагровел.
«Ты что несёшь, ублюдок? Он врёт!»
Женя проигнорировал его, переводя взгляд на другого мальчика за соседним столом.
«А ты, Олег? Ты каждую неделю отдаёшь Игорю, — он кивнул на одного из членов "Совета", — половину продуктов из своей родительской посылки. За то, чтобы твою кровать не переворачивали по ночам. И таких, как вы, здесь десятки!»
Женя повысил голос, обращаясь уже ко всему залу, ко всем этим запуганным мальчишкам.
«Кража зарплаты поварихи — это ужасно. Но как насчёт кражи, которая происходит каждый день? Как насчёт ваших денег, ваших вещей, вашего достоинства, которые отбирает у вас "Совет"? Это не воровство? Они называют это "взносами на общие нужды". Какие нужды? На сигареты, которые они продают вам же втридорога? На выпивку, которую они прячут в своей комнате?»
В зале нарастал гул. Это был уже не шёпот, а возмущённые голоса. Страх, копившийся месяцами, начал находить выход.
«Заткнись! Немедленно!» — взревел Антон, понимая, что его триумфальный суд превращается в публичную порку его самого.
«Почему? — пожал плечами Женя. — Мы ведь ищем вора. Так давайте искать по-настоящему. Я думаю, если прямо сейчас независимая комиссия из учителей проведёт обыск в комнате "Совета", мы найдём там много интересного. Думаю, там найдётся и пропавшая зарплата Анны Степановны. Уверен, они взяли её для того, чтобы подставить Машу, когда поняли, что другими способами меня не достать».
Это было последнее, решающее обвинение. Прямое и смертоносное. Оно соединило все точки. Хаос в зале достиг своего пика. Ученики вскочили со своих мест, что-то выкрикивая.
Именно в этот момент в дверях столовой появился директор. Он обвёл зал тяжёлым взглядом старого, уставшего человека, который слишком долго закрывал на всё глаза. Его взгляд остановился на лице Антона, искажённом от ярости, на перепуганных лицах членов его «Совета», на воодушевлённых лицах младших учеников и на спокойном, твёрдом лице Жени, который один стоял посреди этого урагана.
«Что здесь происходит?» — тихо, но властно спросил директор, и в наступившей тишине его вопрос прозвучал как удар грома.
