— Ну какая из тебя жена для моего сына, не можешь запомнить элементарное! — презрительно смотрела свекровь на Анну. — Время варки яиц и то путаешь.
— Я… стараюсь, — пробормотала ее невестка.
— Этого недостаточно, — отрезала Тамара Петровна. — Чтобы сохранить брак, нужно каждый день быть… акробатом на трапеции.
Анна проснулась в четверть шестого — за полчаса до будильника. В первые годы замужества она думала, что это от волнения. Вставала и думала, неужели у нее, Анечки из коммуналки, есть настоящая семья? Муж, который спит рядом, и маленький сын за стенкой.
Теперь, спустя семь лет, она понимала — просто тело приспособилось к тому, что нужно успеть все сделать тихо. Никого не разбудить, не разозлить.
Сергей лежал, отвернувшись к стене. Дышал ровно, спокойно. Раньше Анна любила смотреть на спящего мужа. Сейчас эта спина казалась стеной. Непробиваемой, равнодушной, как крепость, которая хорошо защищена от штурма.
— Что же я такого делаю не так? — думала Анна, осторожно вставая и нащупывая стоптанные тапочки.
Этот вопрос мучил ее каждое утро. Она же старается. Готовит, убирает, никогда не жалуется. Даже когда зарплаты не хватает, приходится до копейки считать каждую трату — молчит. Потому что понимает, ей повезло. Таким, как она, вообще-то, удача улыбается крайне редко.
В коридоре пахло вчерашней картошкой и чем-то еще, может быть, старой мебелью. Или просто пылью веков.
Анна включила свет и сразу же услышала шаги Тамары Петровны из комнаты. Свекровь всегда просыпалась, стоило ей выйти из спальни. Словно дежурила.
Анна достала из холодильника хлеб, черный — для Сергея, белый — для шестилетнего Димы. Сыр нарезала тонкими ломтиками, укладывая их на тарелку веером, как учила свекровь.
— Красиво должно быть, аккуратно. Сереженька на работе в круговерти весь день, пусть хоть дома порядок видит.
Яйца поставила варить — всмятку, ровно четыре минуты. Сергей любил, чтобы желток был жидкий. Себе Анна обычно оставляла корочку хлеба с маслом и сладкий чай.
— Я не очень голодная по утрам, — объясняла она, когда муж спрашивал, почему так мало ест.
Хотя прекрасно знала причину. Он не давал денег, а ее зарплаты библиотекаря хватало ровно на то, чтобы накормить мужа и сына. Если экономить на себе.
— Мама? — в дверях появился Дима, растрепанный, в пижаме с машинками. — А почему ты опять рано встала?
— Доброе утро, солнышко, — Анна нагнулась и поцеловала сына в макушку. — Иди умываться, скоро завтрак.
— А бабушка проснулась?
Анна прислушалась. Из комнаты Тамары Петровны доносились негромкие звуки, видимо, свекровь одевалась. Конечно, проснулась. Тамара Петровна никогда не позволяла невестке хозяйничать в одиночестве. Нужно было проконтролировать, все ли правильно. А то она таких дел наворотит.
— Проснулась, Димочка. Беги умываться, а то в садик опоздаешь.
Мальчик побежал в ванную, а Анна принялась накрывать на стол. Скатерть в мелкую клетку, застиранная добела, но еще приличная. Тарелки расставила так, как требовала Тамара Петровна — строго по этикету, как «в приличных домах».
Вилки — слева, ножи — справа, салфетки в специальной подставке, которую свекровь привезла еще от своей матери.
— Хоть что-то у меня получается, — подумала Анна, оглядывая стол.
И тут же одернула себя:
— Опять голос Тамары Петровны в голове, да что со мной не так?
— Доброе утро, — интонация уничижительная, голос, как иерихонская труба.
— Доброе утро, — отозвалась Анна, почему-то не поднимая головы от тарелок.
Тамара Петровна обвела взглядом стол. Ее невестка застыла, ожидая замечаний. Свекровь всегда находила что покритиковать.
— Хлеб опять не тот взяла, — констатировала Тамара Петровна, садясь на свое место. — Сережа белый любит, от черного у него изжога. Сколько раз говорить?
— Но он же никогда не жалуется... — начала Анна.
— Потому что воспитанный. А мать лучше знает, что сыну нравится.
Тамара Петровна взяла ломтик хлеба, критически его осмотрела.
— Я-то своего мальчика сорок лет знаю. Лучше тебя понимаю, что ему по душе. Белый хлеб с отрубями — вот что он любит. Не этот… с тмином.
Анна кивнула, мысленно записывая: завтра белый хлеб с отрубями. Хотя в прошлый раз Тамара Петровна говорила наоборот. Что белый хлеб вреден для желудка, и настаивала именно на черном. Да она издевается, что ли?
— И сыр толстовато нарезан, — продолжала свекровь, намазывая масло на хлеб. — Неэкономно получается. На такую семью, как наша, где каждая копейка на счету… А яйца сколько варила?
— Четыре минуты.
— Много, Сережа любит три с половиной. Желток должен быть совсем жидкий, почти сырой.
Тамара Петровна попробовала яйцо, поморщилась.
— Вот видишь? Переварила, в следующий раз засекай время точнее.
— Боже мой, — думала Анна, — как можно запомнить все эти мелочи? И главное — зачем? Неужели от полуминуты варки зависит семейное счастье?
— Хорошо, — сказала она вслух. — Я запишу себе.
— И еще, Анечка, — Тамара Петровна отложила ложку, посмотрела на невестку внимательно. — Ты понимаешь, что Сережа — особенный человек? Он умный, образованный, с тонкой душевной организацией. Такие люди остро чувствуют фальшь, неискренность. Если жена не вкладывает душу в то, что делает...
— Почему вы снова придираетесь? Я вкладываю душу! — тихо возразила Анна.
— Думаешь, что вкладываешь. А на деле получается механически, без любви. Посмотри на себя, какое у тебя лицо по утрам? А эта мина, с которой встречаешь мужа с работы? — Тамара Петровна покачала головой. — Видно же, что все через силу делаешь.
Тамара Петровна удовлетворенно кивнула и принялась за завтрак. Ела медленно, со вкусом, и Анна чувствовала на себе ее изучающий взгляд. Словно свекровь оценивала, достойна ли невестка того куска хлеба, который ест.
Появился Сергей — небритый, в мятой пижаме, с заспанным лицом. Плюхнулся на стул, буркнул что-то вроде «доброе утро» и уставился в тарелку.
— Как спал? — осторожно спросила Анна, наливая ему чай. — Сереж, может, пора одеяло потяжелее постелить? Или окно закрыть? На улице холодно стало.
— Нормально, — ответил муж, не поднимая головы. — Не суетись.
— Может, что-то еще приготовить? Яичницу, кашу? — Анна хотела хоть как-то ему угодить. — Или творожок купить? Ты же раньше любил творог со сметаной.
— Да нормально все, — Сергей раздраженно отодвинул тарелку. — Хватит вокруг меня бегать, надоело.
Тамара Петровна многозначительно посмотрела на невестку поверх очков. Мол, видишь, сын недоволен. И кто в этом виноват?
— Сережа, ты яйцо не доел, — мягко заметила мать. — А ведь Анечка старалась, варила специально для тебя.
— Переварила, — буркнул Сергей. — Желток резиновый.
— Ах, Анечка! — всплеснула руками Тамара Петровна. — Ну сколько можно тебе говорить про время? Три с половиной минуты, не больше!
Анна отвернулась к плите, делая вид, что проверяет кастрюли. На самом деле ей нужно было несколько секунд, чтобы взять себя в руки.
— Может, он действительно устал на работе? — пыталась она себя успокоить. — Или я слишком чувствительная? Тамара Петровна права, не все мужчины разговорчивые. Главное, что семья у нас, дом. Многие женщины и этого не имеют.
Прибежал Дима — умытый, причесанный. Радостно поздоровался с папой и бабушкой, сел за стол.
— А что у нас сегодня вкусненького? — спросил он, и Анна улыбнулась — первый раз за утро искренне.
— Яичко, хлебушек с маслом, — ответила она. — Ешь хорошо, растешь ведь.
— Димочка, — ласково сказала Тамара Петровна совсем другим тоном, чем с невесткой. — Кушай больше, внучек. Детскому организму витамины нужны, белок. А то мама твоя… Совсем обленилась, нормально приготовить не может.
Она говорила это так, словно Анна морила ребенка голодом. И только бабушка заботилась о здоровье мальчика.
— Мам, а сегодня к нам в садик придет музыкальный руководитель новый, — сообщил Дима. — Тетя Люда говорит, он на пианино красиво играет. И еще он с нами песни разучит для утренника.
— Это хорошо, солнышко, — отозвалась Анна. — Музыка развивает слух, память. Папа у тебя тоже в детстве на пианино играл.
— Развивает! — фыркнула Тамара Петровна. — Лучше бы считать учился как следует. Или буквы писать ровнее. А то всякие глупости в голову вбивают. Музыка — это для девочек. А мальчишке другое нужно.
— Но ведь музыка... — начала было Анна.
— Не спорь со мной! — резко оборвала свекровь. — Я знаю, что говорю. Сына вырастила. И неплохо. А ты еще молодая, опыта мало. Мне виднее, что ребенку полезно.
— Да, конечно, — смирилась Анна. — Извините.
— Вот видишь, какая мама у тебя покладистая, — обратилась Тамара Петровна к внуку. — Умеет признавать свои ошибки. Это хорошее качество. И тебе пригодится в жизни умение слушать старших.
Анна замолчала, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна обиды и бессилия. Почему нельзя просто поговорить с ребенком о музыке? С каких пор любое ее слово воспринимается как посягательство на семейные устои?
Сергей молча доедал яйцо, словно разговор его не касался. Дима переводил взгляд с мамы на бабушку, и Анна видела в его глазах растерянность. Мальчик не понимал, почему взрослые всегда спорят даже из-за таких мелочей.
После завтрака Сергей ушел на работу, не попрощавшись — как обычно. Просто встал, взял портфель и вышел из квартиры. Даже дверь не закрыл за собой тихо, хлопнул так, что затряслись стекла в серванте.
— Опаздывает, — оправдала сына Тамара Петровна. — На важном совещании сегодня будет. Представляешь, какая ответственность?
Дима собрал игрушки, поцеловал маму и бабушку и тоже убежал — его забирала соседка, водившая своего сына в тот же садик. И тут свекровь заявила:
— Так дальше не может продолжаться, нам надо поговорить…
У Анны настроение упало куда-то за полюс холода. Разговоры с Тамарой Петровной никогда не приносили ничего хорошего.
— Слушаю, — ответила она, собирая тарелки.
— Оставь посуду, сядь. Хватит уже мельтешить, изображая тут Золушку. Ты и так превратилась в служанку. И муж это тоже видит. Потому и домой идти не хочет.
— Что вы имеете в виду?
— Сережа изменился. Стал... отстраненный какой-то, — Тамара Петровна поправила очки, не сводя взгляда с невестки. — Раньше он всегда делился со мной своими планами, рассказывал о работе, о коллегах. Мы обсуждали новости, книги, фильмы. Помнишь, как мы с ним по вечерам играли в шахматы? Или в преферанс, когда приходили соседи?
Анна кивнула. Да, она помнила те времена. Первые годы их брака, когда Сергей действительно был более открытым, разговорчивым.
— А теперь... — Тамара Петровна покачала головой. — Приходит домой, поест молча и к себе уходит. Даже телевизор смотрит один в своей комнате. А раньше мы всей семьей вечерние программы смотрели, обсуждали.
— Может, он просто устает больше? — осторожно предположила Анна. — Работы у него прибавилось, ответственности больше стало.
— Работы? — Тамара Петровна усмехнулась. — Анечка, я же вижу, как он после работы выглядит. Не как загнанная лошадь. Просто... отсутствующий какой-то. Будто думает о чем-то постоянно… или о ком-то.
Последние слова прозвучали многозначительно, и Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Что вы хотите сказать?
— Мой сын явно несчастлив. В своем собственном доме, — Тамара Петровна наклонилась вперед, внимательно изучая лицо невестки. — И дело не в работе, не в усталости, а в атмосфере, которая царит в этой семье.
— Но я же стараюсь создать уют...
— Ты стараешься, да, — свекровь откинулась на спинку стула. — Но недостаточно… Когда женщина любит мужчину по-настоящему, она излучает тепло. Она встречает мужа с работы не просто горячим ужином, а с радостными глазами. Интересуется не только тем, поел ли он и выспался ли, но и его мыслями, переживаниями.
— Я интересуюсь! — возразила Анна. — Всегда спрашиваю, как дела на работе, что нового...
— А он что отвечает? «Нормально». И на этом разговор заканчивается. Потому что ты не умеешь слушать, задавать правильные вопросы.
Тамара Петровна встала, подошла к окну.
— Раньше, когда Сережа был холостым, он мне обо всем рассказывал. О каждом дне, о каждой встрече. Я знала его коллег по именам, знала их жен, детей. А теперь?
— Что же?
— Теперь он больше не рассказывает мне обо всем. Но и тебе тоже. Потому что жена его не слышит, — Тамара Петровна повернулась к невестке. — Я намерена это изменить. Буду устраивать… вечерний чай, только мы вдвоем с сыном, без тебя.
Анна молча покачала головой. Вот теперь что... Новые традиции и посиделки за чаем. Но все оказалось еще хуже. Вторая часть