Неужели в этой фразе вся суть профессии критика? А как же Золотой век нашей литературы, когда литературная критика была единственной трибуной оппозиции?
Оригинальные творения Добролюбова, Писарева, Белинского забыты. Вопрос, насколько справедливо, но забыты. А вот их отзывы на труды литераторов - современников не просто живы - они вызывают интерес и споры до сих пор! Чего стоит одна только теория Белинского о литературе прогрессивной - и реакционной.
Но кто же противостоял этому "прогрессивному-демократическому" лагерю? Кто считался мракобесами?
Прежде всего, это Дружинин Александр Васильевич. Создатель теории "чистого искусства". Если действие равно противодействию, непременно кто-то должен был воспротивиться пониманию поэзии как политического фактора, определяющего ценность и поэта, и литературы вообще.
Дружинин родился в 1824 году, что называется, с золотой ложкой во рту: сын действительного статского советника, окончил Пажеский корпус, служил в лейб-гвардии (и дружил с Павлом Федотовым), позже - в канцелярии Военного министерства. Казалось бы, предельно далёк от литературы, и вообще от мира искусства? Но как он сам признавался, именно художник Федотов оказал на него влияние решающее. Убедил следовать призванию.
И первая же повесть Дружинина "Полинька Сакс", вышедшая в 1847 году, выдвинула автора в первый ряд литературы. Лев Толстой позже признавался, что своими убеждениями много обязан Дружинину, а идеи почерпнул из его "Полиньки".
И стихи Дружинина (переводы) и фельетоны были встречены публикой и критикой не просто благосклонно, а "на ура". Отчего же Александр Васильевич в последующие годы предпочёл не "делать", а именно "критиковать"? Начинал как фельетонист и критик в "Современнике", но разошёлся с кругом Некрасова.
Вероятно оттого, что литература, как и общество, оказалась на распутье. Подозревали впереди тупик, но чтобы такой... 1855 год - рубеж, впереди - неизвестность. Но ведь и тридцать лет назад общество, общественная мысль чувствовали себя на распутье? Как же справились тогда? Интереснейшей фигурой был Белинский... Вчитываясь в его наследие, Дружинин замечает, что Виссарион Григорьевич отнюдь не "равен самому себе", в ранних статьях он проповедует искусство, "свободное от внешних целей". А к мысли о самоценности "натуральной школы" приходит ближе к концу жизни.
Но его бескомпромиссность, "рыцарство", способность воевать с открытым забралом - это прекрасно. Это то, на что не способны его последователи. "Мальчики", позаимствовав горячность и резкость манер, способны лишь "с бешенством показать язык недругу - да и укрыться в какую-нибудь трущобу", то есть спрятаться за псевдонимом.
А между тем, любая политическая идея - могила искусства. Служишь идее - будь готов к забвению. Независимо от степени таланта, а просто потому что ни одна идея не живёт сколь-нибудь долго. Человечество изменяется непрестанно, и вечны только "красота, добро и правда".
Так что же, поэт вовсе не должен давать уроков читателю? Да, полагает Дружинин, не должен. Но... всё равно давать будет. Бессознательно. Так, как это получилось у Пушкина: не пытался поучать, а невольно получился нашим общим учителем. Разве не ему мы обязаны нашим литературным языком?
Итак, сформировались два направления литературы. Назовём пушкинское АРТИСТИЧЕСКИМ, а гоголевское - ДИДАКТИЧЕСКИМ.
Дидактика - это поучение, это стремление действовать на нравы, и как следствие, потеря художественных достоинств. Стоит ли менять цель вечную на временную? То, что сегодня ново, смело и плодотворно, завтра старо, неприменимо и не нужно!
Полемизируя с Чернышевским, сторонником "критического направления", считавшим Пушкина "принадлежащим уже прошедшей эпохе", Дружинин отказывает "натуральной школе" в праве считаться литературой будущего. Изменится общество - изменятся и проблемы, и Гоголя потомки будут ценить не за "приговор окружающей действительности", а за художественность, поэзию. За то, чего так не хватает его последователям и сторонникам. Тому же Чернышевскому.
Вполне можно понять "критических реалистов" - они чувствуют себя первопроходцами, ведь раньше писатели старались вообще не касаться неприглядных сторон жизни. Но выстроить на неприглядном целое литературное направление?! Да против этого поэзия Пушкина - лучшее орудие!
Принципиальные разногласия, однако, не мешали этому "консерватору" сходиться с "демократами" в оценке конкретных произведений. Критические статьи про Гончарова и его "Обломова" у Дружинина и Добролюбова оказались во многом схожи. Только Добролюбова не интересует сам главный герой, он рассматривает "обломовщину" как явление. Синоним косности, лени, апофеоз жизни на чужом горбу, привычки "получать удовлетворение своих желаний не от собственных усилий, а от других".
А Дружинина заинтересовал именно сам Илья Ильич. Счастливец, у которого есть "свой уголок", где можно общаться лишь с теми людьми, которых выбрал сам. Гончаров и был таким уникумом: посреди бурлящего деятельностью Петербурга сумел выкроить себе "спокойный пункт", из которого оглядывал жизнь с насмешкою. Если бы он только захотел жить, как живут другие - пробил бы себе блестящую дорогу. А его герой?
Обломов ведь пытался служить, писать - и убедился в собственной слабости. Лишь тогда "окислился" до того, что "продрыхнет до половины одиннадцатого - и ходит потом, как приговорённый к смерти, до обеда"... А его житейский якорь, его личный рай - Обломовка. Место спокойное и радостное, где все всех любят, место на земле, с которым связан нерушимой связью. Куда не могут проникнуть никакие "теории" - настолько они выше понимания людей, для которых всё просто. Кому не надо лишнего, того что есть - достаточно.
Так его бездеятельность - не от гнилости натуры, а от неразвитости, незрелости? Да. И более того, "Обломовка" у нас - идеал целого народа, неразвитого и незрелого. Народа, которому ещё только предстоит выйти из детства.
У детства свои достоинства: ребёнок не может быть развратником. Безнравственным извращенцем. Он "бесполезен"? Да, но как при этом симпатичен! Бессилен на добро? Но при этом положительно не способен на злое дело.
Неужели Обломов - это русский народ?! И надо ли торопить его взросление?