Как же здорово!
Глаза открывать не хочется. Птицы поют — ишь ты, как заливаются! Солнышко ласкает лицо тёплыми лучами, а в воздухе витает аромат полевых цветов, травы и чего-то живого, свежего…
Кровать странно раскачивается. Нет, даже не раскачивается — будто подпрыгивает на кочках. «Вавила Силыч опять шутит?» — мелькает мысль. «Миши дома нет, вот он и решил напугать. Но не на ту напал!»
Глава 2.
Внезапно резкая боль пронзает спину. «Ой, больно то как! Да, что за чёрт?! Чего спина то так болит? Что за нафиг?» Василиса попыталась открыть глаза, но яркие солнечные лучи ничего не дали рассмотреть.
Она зажмурилась — и вдруг услышала над головой испуганный шёпот:
— Маманька, ты он, глянь… зеньками то лупает. Акиньша вроде шевелится…
— Да что ты, Прошенька… — всхлипнула женщина. — Неужто доктор врал?
Кровать, под Василисой, снова дёрнулась, спина отозвалась жуткой болью. Василиса вскрикнула и окончательно проснулась. Перед глазами — ослепительный свет, а в ушах — женский вопль и мужской голос: «Господи, помилуй и сохрани!»
— Акинфюшка! Сыночек!
Кто-то бросился Василисе на грудь, и острая боль снова отбросила в темноту.
Когда сознание вернулось, солнце всё так же слепило, пахло полем и скотиной. «Привиделось, что ли?» — подумала Василиса и осторожно повернула голову.
Нет, не привиделось. Рядом шагала женщина в длинном сером платье и синем платке, завязанном под подбородком, как у старушек на старинныйх картинках. Она держалась за палку и вытирала слёзы краем передника. Опять тряхнуло и Василиса невольно застонала.
— Тише ты, ирод! — крикнула женщина кому-то. — Не видишь, больно! Потом мягко добавила: — Потерпи, Акинфюшка, потерпи, родной…
«При чём здесь Акинфий?» Василиса медленно повернула голову в другую сторону — и уткнулась носом в охапку колючей травы.
«Сон? Но во сне не бывает такой боли… И запахов…»
Она попыталась приподняться — и снова провалилась в пустоту.
Василиса вновь открыла глаза от прикосновения прохладного полотенца к спине. Какой кайф!
Рядом переругивались мужчины:
— Скажу барину, пёсья твоя морда! Сына мне чуть не угробил! — кричал первый.
— Ну не угробил же, очнулся! Чего сразу жаловаться? — огрызался второй.
— Ты мне лучшего кузнеца заживо закопать хотел! Оглоед! Всё дело порушить!
— Да ладно, у тебя ещё двое сыновей. Прошка с Гришкой помогут.
— Эх ты, немец безмозглый! Акинфий с молотом в руках родился! Прошка — оболтус, от матери не отходит, а Гришка только коней подковывает. А ты видал, какие Акишка фузеи ковать умеет! А ты его чуть не похоронил! У ирод!
— Да подниму я твоего Акинфия! Через неделю опять сечь можно будет! — противно захихикал второй.
Прикосновения полотенца успокаивали жгучую боль, и Василиса снова провалилась в сон.
Очнулась она от запаха свежего хлеба. «О!Миша? Он еще и печь умеет? Или это Вавила Силыч расстарался?
Села на кровати и обомлела. Где это она?
Деревянная изба, стены из грубых брёвен, проложенные мхом, крохотные мутные окна. В углу — лавки, сундук, огромный, человека спрятать можно. Деревянная кровать. Матрас жёсткий, она пощупала сквозь наматрасник чем набитый. И оболдела, соломой или травой.
И тут её взгляд упал на ноги.
Огромные, грязные, в царапинах, не меньше 45-го размера. Руки — грубые, а ногти! Они не знали не то, что пилочку. Щётку с мылом никогда не видели. Грязь въелась не только в кутикулу и под ногти, она впиталась в кожу рук!
— Зеркало! — мелькнула мысль. —Срочно нужно зеркало!
Боль в спине подтвердила: это не сон.
Чуть не запутавшись в длинной серой рубахе, Василиса выскочила в соседнюю комнату.
Комната, примерно такого же размера. Только посередине стоял стол, сколоченный из досок. С карая стола, что-то стояло, накрытое белой тряпицей. Полкомнаты занимала каменная печь. От которой и исходил аромат свежего хлеба. Здоровенный блестящий самовар был привязан к печи трубой.
Низенькая дверь скрипнула и на пороге, склонившись пополам появилась женщина — та самая, что была «вчера». Или не вчера?
В голове, вдруг, всплыли слова Бабы Яги:
«По воле Макоши, по воле Яги. Исправь ошибки Акинфия Демидова. Вернёшься в тот же миг, в тот же час».
У ног заурчала кошка. Василиса опустила глаза. «Борзата?!»
— Борзота! — обрадовалась Василиса хватая кошку на руки. Та боднула Василису, скрипнула своим тихим голоском, как умеет только она. Чуть прикусила щёку Василисы и удобно устроилась на её плече.
— Акинфюшка, ты чего встал? — всплеснула руками женщина. — Отец то барина уже обрадовал, что жив ты остался. Фузею к концу недели просил доделать! А ты ужо встал. Не кушал? Покушай, сил набраться надо. Отцу то без тебя в кузне, ой как тяжко. У Гриши сил ещё нет. А Проша не охочь до железного дела. Сядь сюда, поешь. — засуетилась женщина.
—Какой сейчас год? — спросила… нет, спросил Акинфий — и испугался собственного голоса. Грубый, низкий. Таким голосом только мистику и ужасы озвучивать.
Женщина всплеснула руками:
— Да что ты?! Аль не помнишь?! — быстро перекрестилась на образа в углу. — Акинфюшка, отцу не говори! Никому не говори! А ну как юродивым сочтут! Отец только-только кузнечное дело наладил. Петру батюшке оружие надо — пушки. А в Туле мастеровых много, только и успевай поворачиваться. Шафиров ждёт, толмач посольского приказу, — пояснила она, видя, что Акинфий ничего не понимает.
«Как так?! Я теперь мужчина? Да ещё кузнец?
Акинфий Демидов… имя знакомое. Что-то по истории учили. Вспомнила.Владелец заводов, газет, пароходов, золотодобытчик. Ещё первые плавильные заводы на Урале — это тоже Демидовы.
Василиса ещё раз окинула взглядом комнату, вокруг — убогая изба, нищета. Я их богатыми должна сделать? Я? Нашли генератора идей!
Что за ошибки я должна исправить? — металась в мыслях Василиса. — Фузею починить?
Что такое Фузея? — старинное ружьё, вспомнила она из уроков истории.
Только о первой зарплате мечтала. А тут всю семью богатыми нужно сделать. Ошиблась в чем-то баба Яга. Фузею Василиса точно не отремонтирует.
—Акинфий, сынок. — вывела из раздумий Василису женщина. — покушаешь. И ляг ещё. Не надо чтобы отец видел, что встал ты. В кузню погонит. Раны на спине открыты еще. И зачем ты с барином спорить начал. Знал же, что разговор у него короток. Кнут и всё. Ох горюшко мне. — женщина повернулась к образам перекрестилась, зашептала молитву.
Потом заторопилась, сняла тряпицу со стола, открыв то, что было под ней спрятано. Крынка с молоком, большой ломоть серого хлеба. Солонка, рядом луковица. — поешь милый. Сил наберись. И ляг ещё, ляг.
Продолжение здесь👇