Валентина Петровна всю жизнь проработала на швейной фабрике. После смерти мужа жила одна в своей двушке в хрущёвке. Из родных у неё осталась только дочь, Ольга. У той была семья, взрослый сын, какие-то проблемы в браке и бесконечная нехватка времени.
— Мам, я тебя люблю, но ты не представляешь, как я загружена! Мне бы выспаться…
— Я понимаю, доченька, — вздыхала Валентина, хотя с последнего раза, когда та приезжала, прошёл уже месяц.
Ольга появлялась редко, но всегда с видом мученицы.
— Ты знаешь, сколько у меня дел? Я же всё одна — дом, муж, работа. Ну хоть бы ты уже оформила на меня квартиру, а то потом формальности всякие...
— Оля, ты ж у меня одна. Конечно, тебе всё останется. Не беспокойся.
— Да, но ты оформи хотя бы. Ну что тебе, трудно? Мне спокойнее будет, а тебе всё равно.
Валентина Петровна сидела у окна и смотрела, как по двору гуляют чужие дети. Дни менялись, а картинка в окне словно замерла.
Соседка с третьего этажа, Нина, как-то сказала:
— У меня дочка на том свете уже десять лет. А вы жалуетесь на вашу? Она-то хоть жива... Так хоть кому-то можете сказать, что сердце болит.
Валентина кивнула, но с тоской. Сказать Оле ничего нельзя было — та всегда перебивала:
— Мам, не начинай! У меня голова трещит!
Весной в доме начался капитальный ремонт. Шум, перфораторы, рабочие с грязью в коридоре. Валентина стала плохо спать. Давление скакало, и однажды она потеряла сознание.
Очнулась в больнице.
— Кто меня нашёл? — спросила она.
— Соседка пришла. Вы не открыли. Вызвала «скорую».
Ольга приехала не сразу. Через два дня.
— Мам, ну ты как ребёнок! Почему сразу не позвонила?!
— Я ж…
— Вечно у тебя всё не вовремя, — бурчала та, запихивая в шкафчик не самого свежего вида фрукты.
Ольга пришла один раз. Больше не навещала.
После выписки Ольга пришла с бумагами.
— Мам, ты пойми, мне тяжело одной всё тянуть. Но если ты квартиру на меня перепишешь — я хотя бы ремонт тут сделаю, нормальные окна, дверь. Я могу вложиться, понимаешь?
— Ты хочешь, чтобы я написала дарственную?
— Или завещание. Ну как хочешь. Главное — оформить сейчас. А то потом беготни будет. И мужу спокойнее. Мы тут и жить можем. Я ж тебе помогать буду. Всё ж для тебя.
Завещание оформили. Валентина смотрела, как дочь улыбается, и что-то внутри заныло. Словно она подписывает не документы, а собственный отказ от жизни.
После оформления Ольга стала приезжать чаще. На один вечер, на полдня. Иногда даже с сыном — внуком. Но забота оставалась формальной.
— Мам, ну ты поела? Что, опять макароны? Я ж тебе оставила курицу!
— Да не хочется ничего. Аппетита нет.
— Всё с тобой не так. Лекарства-то пила? Где рецепты?
Валентина молча смотрела в стену. Она уставала от вопросов, от ощущения, что стала обузой.
Однажды услышала, как Ольга говорила по телефону:
— Ну, как только оформим — сразу сдаём. Ей, скорее всего, осталось немного. Главное, чтобы не передумала. А так — двушка, нормальный район…
Женщина не спала всю ночь. Думала, как быть в этой ситуации...
К лету ей стало хуже. В поликлинику идти не хотела, дотерпела до госпитализации. Диагноз неутешительный онко, поздняя стадия.
Ольга сидела у кровати матери с каменным лицом.
— Мам, ну ты держись. Всё будет хорошо. Я рядом. Мы с Игорем поможем.
Она гладила мать по руке, смотря в телефон.
Через неделю Валентина умерла. Тихо, не требуя к себе никакого внимания.
Ольга устраивала похороны тщательно. Стол, венки, автобус для родственников.
— Я всё сама. Никому не доверю. Мама — это святое. Хоть и характер у неё был… несладкий.
Через два дня после похорон она пришла в квартиру, вставила ключ, включила свет, и только тогда позволила себе выдохнуть.
— Ну что, мамочка… теперь всё это моё.
Она достала телефон.
— Алло, Паш, можешь начинать показывать. Сдаём с мебелью. Если что, выкину потом. Всё, теперь квартира свободна.
Через месяц она пришла снова — с потенциальными жильцами. Молодая пара с ребёнком. Ольга распахнула дверь и бодро провела их по комнатам:
— Тут — спальня, там — кухня. Всё работает, всё подключено.
Но на кухне уже стоял новый чайник.
— Простите, а вы кто?
Из комнаты вышла женщина лет сорока в домашнем халате.
— Я? Я здесь живу.
— Что значит — живёте?! Это моя квартира!
— Нет. Я — Кристина Белова. Здесь по документам всё оформлено на меня. Вы кто?
— Я — Ольга! Дочь Валентины Петровны! Это моя квартира! Моя мать оформляла квартиру на меня! Завещание было!
— А документы можете показать?
Ольга покачала головой.
— Я еще не ездила к нотариусу. Но точно знаю! Мама писала завещание!
Кристина спокойно достала папку и передала ей бумагу.
— А это — договор дарения, оформленный позже. Ваша мать передумала оставлять квартиру вам. Валентина Петровна передала квартиру мне. Подпись подтверждена, справка о дееспособности есть. Я ухаживала за ней последние два месяца.
— Что?! Это… ЭТО МОШЕННИЧЕСТВО!
— Документы, пожалуйста, в суд. Пока квартира принадлежит мне.
— Вы… вы это подстроили! Вы её обработали! Вы...!!!
— Я мыла ей полы, готовила еду и сидела с ней, пока она болела. А вы — торговались за аренду.
Ольга, не веря, трясущимися руками снова подняла бумаги. Даты. Подписи. Всё сходится. Всё — после её разговоре про завещание.
— Но… это невозможно…
Молодая пара на заднем фоне переглянулась. Муж обнял жену за плечи и сказал:
— Пойдём, дорогая. Видимо, у хозяйки гости.
Они ушли. Ольга осталась стоять посреди кухни.
— Она не могла… Она не… Это ж я… Я же дочь…
Кристина вздохнула:
— Вы просто забыли, что быть дочерью — это не только биологическое родство. Это ежедневный выбор. А ваша мать в последние месяцы делала его в мою пользу.
Ольга рухнула на табуретку. В голове стучала одна мысль: квартира ушла. Всё ушло. Мама ушла. Осталась только пустота.
Ольга сидела на кухне и не могла пошевелиться. Казалось, время остановилось.
— Вы… вы же просто медсестра… — выдавила она.
Кристина спокойно поставила чайник на плиту.
— Да, я приходила. Ваша мама обратилась в частную службу, когда выписалась из больницы. Сказала, что не хочет никого видеть из семьи. Только чтобы кто-то рядом был. Внимательный. Профессиональный.
— Она мне не говорила ничего!
— А она и не собиралась. Я сидела с ней по вечерам, потом оставалась на ночь. Слушала. Варила обед. Мы много разговаривали. Она была одинокой...
— Это не значит, что можно… — Ольга споткнулась на словах. — …можно вот так взять и отобрать…©Звезды Стеллы Кьярри
Кристина кивнула:
— Я ничего не брала. Просто была рядом. Когда ей было страшно. Когда болело. Когда она не могла встать и не хотела жить. Я не уговаривала, не просила, не обещала. Я просто… была.
— Это ты её заставила! Ты подделала всё! Подсунула бумаги! — голос Ольги срывался.
— Всё, что вы хотите, — вы можете оспорить. Только доказательства нужны. И не у меня, а у нотариуса. Или в суде. Хотя… — Кристина усмехнулась — …можете попробовать через полицию. Только учтите: там тоже спросят, кто навещал её в последние месяцы. Кто ухаживал. Кто был рядом.
Ольга вскочила, пошатнулась, схватилась за ручку дверцы.
— Это не конец. Я подам в суд.
— Конечно. Удачи вам. Возьмите пожалуйста конверт. Валентина Петровна просила вам передать.
«Ольге. Если она когда-нибудь вернётся…»
Кристина проводила её до двери и закрыла за ней с легким щелчком. Потом вернулась на кухню и заварила чай.
Ольга подала иск. Адвокат, которого она наняла на кредитные средства, сразу заметил:
— Шансов мало. Дарение заверено нотариусом. Справки есть. А завещание на вас было переписано. Последняя воля — приоритетна.
— Это подделка! Подстава! У меня ж всё было… я же дочь!
— Вы не жили с ней. Не ухаживали. Свидетели со стороны Кристины всё подтверждают. Соседка, Нина, тоже была в курсе.
— Это… это несправедливо…
— Закон не всегда про справедливость. Он про формальности.
Дело тянулось два месяца.
— Отказать. Не доказано наличие давления. Завещание признано недействительным в связи с последующими изменениями в воле собственницы.
После суда Ольга долго сидела на скамейке у входа, смотрела на мокрый асфальт и не понимала, куда исчезло всё, что она считала своим.
Через месяц она решила зайти в ту самую квартиру. Постучала. Дверь открыл мужчина средних лет.
— Да?
— Простите… Здесь… здесь жила моя мама. Валентина Петровна.
— А, вы — дочь прошлой хозяйки? Сочувствую. Кристина говорила. Она теперь в Самаре живет, у нее там семья. Квартиру продали мне. Я взял с мебелью. По документам все чисто.
— Продали?..
— Да, некоторое время назад. Я сразу заехал. Соседи хорошие, тихо.
Ольга прошла взглядом по коридору. Всё то же. Но уже не её. Совсем.
Она хотела что-то сказать, но не смогла. Просто кивнула, повернулась и пошла по лестнице вниз. Медленно, как старушка. Как её мать когда-то.
На первом этаже стояла соседка — тётя Нина.
— Ольга, вы? Здравствуйте…
— Здрасьте.
— Жалко Валю. Хорошая была. В последнее время улыбается стала. Всё с какой-то медсестрой сидела, та ей и стирала, и пекла. Валя говорила: «Не девочка, а душа».
Ольга чуть не разрыдалась.
— Я… я же всё для неё…
— Поздно, милая. Всё поздно.
В тот вечер, уже дома, она открыла сумку, достала письмо.
«Ольге»
Внутри было коротко.
«Если читаешь это — значит, меня уже нет. Не злись. Я просто устала ждать, когда ты посмотришь на меня, а не на мои квадратные метры. Я не упрекаю. Просто устала. Прости. Мама».
Бумага дрожала в её руках.
Ольга сидела одна в своей съёмной квартире, с неоплаченным кредитом, с разбитым зеркалом в прихожей и ощущением, что она что-то потеряла… но даже не поняла, когда.