— Я видел твоё детство совсем иначе… — дед медленно раскрыл плёнку забытой киноленты, держа её на свету.
Я замерла в дверях мансарды. Вообще-то поднялась сюда за новогодними игрушками, а тут дедушка сидит на старом сундуке и рассматривает какие-то фотоплёнки.
— Дедуля, что это? — подошла ближе.
— Нашел в коробке твоей бабушки, — голос у него дрожал слегка. — Думал, что всё уже просмотрел после её похорон. А тут вот… кинопленка какая-то. Восьмимиллиметровка.
Сердце ёкнуло. Бабушка умерла полгода назад, мы с дедом всё никак не могли разобрать её вещи до конца. Каждая коробочка, каждая записка причиняла боль.
— А что на ней? — присела рядом на табуретку.
— Не знаю, Лерочка. Проектора дома нет уже лет двадцать. Но по плёнке видно — там много кадров. Наверняка семейная съёмка.
Дед осторожно сматывал ленту обратно. Руки у него тряслись — возраст, восемьдесят три всё-таки.
— А давайте где-нибудь проявим? — предложила я. — Или найдём проектор?
— Где ж его найдёшь сейчас… — вздохнул дедушка. — Раньше у Петровича был, соседа помнишь? Да его уж года три как нет.
Я вспомнила соседа дяди Петю. Он действительно увлекался техникой, у него дома было полно всяких старых штуковин.
— А у его сына спросить? Может, остался проектор?
— У Николая? — оживился дед. — Можно попробовать. Только он в городе живёт теперь, редко приезжает.
Мы спустились вниз. Дед заварил чай, я нашла телефон Николая Петровича в бабушкиной записной книжке. Номер оказался рабочим.
— Алло, Николай Петрович? Это Лера, внучка Анны Семёновны из соседнего дома.
— Лерочка, привет! Как дела? Как дедушка?
— Нормально, спасибо. Слушайте, у нас тут вопрос. Случайно не осталось от папы старого проектора? Для восьмимиллиметровой плёнки?
В трубке помолчали.
— Да вроде есть что-то на даче. Отец всё барахло туда свозил последние годы. А зачем?
— Нашли плёнку бабушкину, хотим посмотреть что там.
— Понятно. Могу в выходные подъехать, поискать. Только не обещаю, что работать будет. Лет пятнадцать в сарае лежит.
Договорились на субботу. Дед всю неделю ходил задумчивый, плёнку убрал в шкаф, но я видела, как он её доставал и рассматривал на свету.
— Дедуль, а что может там быть? — спросила я в пятницу вечером.
— Да кто знает, милая, — он сидел в своём кресле, листал старый фотоальбом. — Твоя бабушка много чего снимала на эту камеру. Помню, подарил ей в семьдесят втором году. Она так радовалась, как ребёнок.
— А я не помню камеру.
— Да она её лет десять назад продала. Говорила, зачем пылится, если снимать уже нечего. А плёнки всё складывала, складывала. Говорила, что внукам покажет, когда вырастут.
У меня защемило в груди. Внуков она дождалась только меня, старшую. Братья ещё маленькие были, когда она умерла.
В субботу утром приехал Николай Петрович. Мужчина лет пятидесяти, полноватый, в рабочей куртке.
— Проектор нашёл, — сказал он, выгружая из машины тяжёлый чемоданчик. — Только не знаю, в каком состоянии. Отец его года три не включал.
Принесли технику в дом. Дед расчистил место у стены, Николай Петрович начал возиться с проводами.
— Лампочка цела, — сказал он, заглядывая внутрь. — Попробуем включить.
Проектор загудел, на стене появилось яркое пятно света.
— Работает! — обрадовался дед. — Теперь плёнку.
Николай Петрович осторожно заправил киноленту в механизм. Мы выключили свет, сели на диван. Сердце колотилось от волнения.
— Готовы? — спросил Николай Петрович.
— Давайте, — прошептала я.
Проектор затрещал, на стене замелькали кадры. Сначала ничего не понятно — какие-то размытые пятна, потом изображение стало чётче.
Дача. Наша старая дача, только молодая. Яблони маленькие, забор новый. И люди… Боже мой, мама! Мама совсем молодая, лет двадцати, в ситцевом платье. Она машет рукой в камеру и смеётся.
— Господи, — выдохнул дед. — Танечка… Какая молодая…
На экране появился мужчина. Высокий, темноволосый, в белой рубашке. Он обнимает маму за плечи, что-то говорит ей на ухо. Мама краснеет и толкает его локтем.
— Дедуль, это кто? — спрашиваю шёпотом.
— Не знаю, — отвечает он так же тихо. — Не помню такого.
Кадр сменился. Тот же мужчина качает на качелях маленькую девочку. Девочка лет трёх-четырёх, в голубом сарафанчике, с двумя косичками.
— А это я? — не узнаю себя.
— Ты, родная, ты, — дед наклонился ближе к экрану. — Только с кем ты там?
Мужчина поднимает девочку на руки, кружит. Видно, как она радуется, как смеётся. Потом он садится на скамейку, девочка устраивается у него на коленях. Он что-то ей рассказывает, показывает на небо. Она слушает внимательно, потом обнимает его за шею.
У меня перехватило дыхание. Эта сцена была мне знакома, только в моих воспоминаниях на месте этого мужчины был дедушка. Я точно помнила, как дед рассказывал мне про созвездия, сидя на этой же скамейке.
— Дед, а вы точно не помните, кто это?
— Лера, я правда не знаю, — он покачал головой. — Но странно… Будто я эту сцену где-то видел.
Кадры продолжали сменяться. Обед на веранде. За столом сидят мама, этот мужчина и маленькая я. Мужчина кормит меня с ложечки, мама смеётся. Потом мы втроём идём к речке. Мужчина несёт меня на плечах, мама идёт рядом, держит его за руку.
— Мы похожи на семью, — вырвалось у меня.
— Да, — тихо согласился дед.
На экране я строю куличики из песка. Мужчина помогает мне, показывает, как делать башенки. Мама фотографирует нас на старый фотоаппарат. В кадре мелькает её лицо — счастливое, влюблённое.
— Дедуль, а где в это время были вы с бабушкой?
— Не помню, Лерочка. Может, дома оставались. Или ещё куда-то ездили. Тогда вы часто к нам на дачу приезжали, не всегда мы вместе были.
Но что-то в его голосе насторожило меня. Он говорил неуверенно, будто что-то скрывал.
Плёнка продолжалась. Вечер. Мы сидим у костра. Мужчина играет на гитаре, мама подпевает. Я сижу между ними на пледе, засыпаю. Мужчина осторожно берёт меня на руки, несёт в дом. Мама идёт следом, поправляет мне одеяло.
— Красивая семья, — сказал Николай Петрович. — А кто снимал?
— Наверно, моя жена, — ответил дед. — Она любила всех снимать.
Последние кадры были сняты утром. Мужчина собирает вещи в машину. Мама стоит рядом, обнимает его, плачет. Он гладит её по волосам, что-то говорит. Потом подходит ко мне, обнимает, целует в лоб.
Я помню этот момент! Точнее, помню, что кто-то меня обнимал перед отъездом, но в памяти это был дедушка, а не этот мужчина.
Мужчина садится в машину, машет рукой. Мама и я машем в ответ. Машина уезжает. Мама берёт меня за руку, и мы идём в дом. На этом плёнка заканчивается.
Николай Петрович включил свет. Мы сидели молча. У меня голова шла кругом от увиденного.
— Дед, — наконец сказала я. — Я ничего не понимаю. Кто этот мужчина? И почему я его не помню?
Дедушка долго молчал. Потом тяжело вздохнул.
— Лерочка, садись рядом. Расскажу тебе то, что должен был рассказать давно.
Я пересела поближе. Николай Петрович тактично начал убирать проектор.
— Николаич, посидите, — попросил дед. — Все равно семья почти.
— Этого мужчину звали Андрей, — начал дедушка. — Он был… он был твоим отцом.
Мир перевернулся.
— Как отцом? — прошептала я. — У меня никогда не было отца. Мама говорила, что он ушёл, когда я была совсем маленькой.
— Не ушёл, Лерочка. Погиб. В автокатастрофе, когда тебе было четыре года. Как раз после той поездки на дачу.
Я не могла дышать.
— Но почему я не помню? Почему мне никто не рассказывал?
— Мама твоя очень тяжело переживала. Врачи сказали, что лучше тебе не напоминать пока. Ты была маленькая, постепенно забыла. А когда подросла, мама решила, что уже поздно рассказывать. Боялась тебя травмировать.
— А вы молчали?
— Твоя мама просила. Мы с бабушкой не хотели идти против её воли. Думали, когда станешь взрослой, она сама всё расскажет.
— Но она умерла, так и не рассказав, — прошептала я.
— Да, родная. А мы… мы не решались. Всё откладывали, откладывали.
Слёзы текли по щекам. Я не знала, плакать от горя или от радости. У меня был отец. Он любил меня. Я это видела на плёнке — как он на меня смотрел, как обнимал.
— Дедуль, а почему тогда в моих воспоминаниях вы на его месте? Помню же, как вы мне про звёзды рассказывали.
— А я и рассказывал, — грустно улыбнулся дед. — После того, как его не стало. Старался заменить тебе отца, как мог. Мы с бабушкой очень тебя любили, хотели, чтобы ты не чувствовала себя обделённой.
— И мама больше никого не любила?
— Нет, милая. Андрей был любовью всей её жизни. После него она замуж так и не вышла. Говорила, что такого, как он, больше не будет.
Николай Петрович осторожно убрал проектор в чемоданчик.
— Я пойду, наверно, — сказал он тихо. — Оставлю проектор, если понадобится ещё посмотреть.
— Спасибо вам огромное, — поднялся дед. — Если бы не вы, так эта плёнка и пролежала бы.
Когда Николай Петрович ушёл, мы сидели на кухне, пили чай. Я всё пыталась совместить увиденное с тем, что знала о своём детстве.
— Дед, а какой он был? Расскажите о нём.
— Хороший был мужик, — дед размешивал сахар в стакане. — Работал инженером, в маму влюбился как мальчишка. Ухаживал долго, она сначала не соглашалась. А потом вдруг полюбила так, что другого света не видела.
— А вы с бабушкой его любили?
— Сначала настороженно относились, — признался дедушка. — Мама наша была красавица, женихов хватало. Думали, ещё один ветреный. А он оказался серьёзный. За мамой ухаживал, тебя обожал. Мы полюбили его как сына.
— И он хотел на мне жениться?
— Уже женился. За месяц до гибели. Свадьба была небольшая, в загсе. Хотели летом повенчаться в церкви, да не успели.
Значит, мама была замужем. И я не была незаконнорожденной, как думала всю жизнь. У меня был настоящий отец, который меня любил.
— А почему мама фамилию не сменила?
— После его смерти вернула девичью. Говорила, слишком больно носить его фамилию. А твою решила оставить прежней, чтобы не травмировать лишний раз.
Мы просидели до поздней ночи. Дед рассказывал об Андрее, о том, как они познакомились с мамой, о их короткой, но счастливой любви. Я жадно впитывала каждое слово, пытаясь восстановить потерянные кусочки своей истории.
— А фотографии его есть?
— Должны быть у мамы в альбомах. Только мы их убрали после трагедии. Наверно, на антресолях лежат.
На следующий день мы перерыли все антресоли. Нашли коробку с фотографиями. Андрей улыбался мне с десятков снимков. Молодой, красивый, счастливый. На одном фото он держит меня на руках, я тянусь к его лицу ладошкой.
Я смотрела на эти фотографии и плакала. Плакала от того, что потеряла отца, о котором ничего не знала. Плакала от того, что мама промучилась всю жизнь с этой болью одна. Плакала от того, что столько лет считала себя нежеланным ребёнком.
— Дедуль, а мама знала про плёнку?
— Конечно знала. Сама её и спрятала. Наверно, не решалась смотреть. Слишком больно было.
— Значит, она хотела, чтобы я когда-нибудь её нашла?
— Думаю, да. Твоя мама была мудрая женщина. Знала, что рано или поздно ты захочешь узнать правду.
Теперь я понимала, почему мама иногда смотрела на меня такими грустными глазами. Почему никогда не говорила о моём отце. Почему так крепко меня обнимала перед сном.
Я достала телефон, написала младшим братьям. Они имели право знать, что у них была другая мама, не та печальная женщина, которую они помнили. Была мама, которая умела быть счастливой.
А вечером мы с дедом ещё раз посмотрели плёнку. Теперь я видела её другими глазами. Видела любящего отца, счастливую маму и себя — маленькую девочку, которая была окружена любовью.
— Спасибо, дедуль, — прижалась я к его плечу. — За то, что сохранили плёнку. За то, что рассказали правду.
— Спасибо твоей бабушке, — погладил он меня по голове. — Это она всё сохранила. Знала, что когда-нибудь пригодится.
Бабушка, как всегда, оказалась мудрее всех нас.
Подписывайтесь и ставьте лайки, впереди много интересных рассказов!
Также популярно сейчас: