Переговоры в Ятайти-Кора между Лопесом и Митре
В тот самый день, когда бразильские войска под командованием Порту-Алегри одержали победу и заняли Курусу, основная армия союзников, дислоцированная в Туюти, ограничилась лишь незначительным маневром против центра вражеских позиций. Эта демонстрация силы, в ходе которой погибло десять человек, подтвердила то, что президент Аргентины Митре и так уже понимал: взять парагвайские траншеи к северу от линии обороны без серьезных потерь невозможно.
Днем позже генерал Флорес предпринял крупную разведку боем у Бельяко, задействовав три тысячи кавалеристов для зондирования левого фланга парагвайцев. Однако, столкнувшись с мощным огнем 68-фунтовых орудий и ракет Конгрива, он был вынужден отступить, получив неопровержимые доказательства того, что противник укрепил всю линию обороны.
После этих событий Флорес, Митре и бразильский генерал Полидоро собрались на военный совет. Быстрота победы Порту-Алегри при Курусу вселяла некоторый оптимизм, но одновременно вызывала и серьезные опасения. Не был ли 2-й корпус слишком растянут на левом фланге? Если у парагвайского маршала Лопеса имелись резервы, он мог бы контратаковать и отрезать силы Порту-Алегри у Курусу. В таком случае адмиралу Тамандаре пришлось бы эвакуировать бразильские войска под шквальным огнем, и было вполне вероятно, что он не захотел бы этого делать.
Аргентинский президент Митре по-прежнему настаивал на новой атаке линии Бельяко, однако события у Курусу сместили приоритеты. Бразильцы требовали скорейшего усиления 2-го корпуса. 6 сентября командующие союзников разработали предварительный план. Митре приказал выделить двенадцать тысяч человек из состава войск в Туюти для немедленной переброски в Курусу, где они должны были присоединиться к уже находящимся там семи с половиной тысячам солдат. После сосредоточения этих сил планировалось предпринять решительный штурм Курупайти под прикрытием огня флота. Тем временем кавалерия под командованием Флореса должна была остаться в Туюти и провести серию отвлекающих маневров, чтобы удерживать внимание противника на этом участке. Как только основное наступление начнется вдоль реки, уругвайский генерал должен был стремительно перебросить свои части на север через болота-эстерос, при этом пехота Полидоро прикрывала бы его левый фланг. Предполагалось, что к моменту прибытия Флореса в Курупайти основные парагвайские земляные укрепления там уже будут взяты силами Митре и Порту-Алегри. После короткого отдыха объединенная армия союзников смогла бы беспрепятственно двинуться на Умаиту.
Этот план имел множество недостатков. Он предусматривал охват сил Маршала Лопеса с обоих флангов, хотя расстояния и болотистая местность делали этот маневр практически неосуществимым. Генералы ранее уже отвергли лобовую атаку на траншеи Бельяко как слишком рискованную; — ну, так обходной маневр через тот же хорошо укрепленный район был не менее сомнительным. Более того, Порту-Алегри все еще не располагал разведданными о дислокации парагвайских сил у Курупайти. Его люди не возвели наблюдательных вышек (мангрульос) в Курусу и не высылали разведчиков к северу от передовых позиций. Барон не мог знать, противостоят ли ему три тысячи человек или пятьдесят три тысячи. Наконец, как уже успел убедиться каждый из командующих армиями, любой план атаки, зависящий от поддержки Тамандаре, был сопряжен с рисками.
Генерал Полидоро, гладко выбритый кариока (житель Рио-де-Жанейро) с усталым от жизни взглядом, уже снискавший репутацию человека, умеющего играть «в долгую», испытывал законное беспокойство. Он отметил, что подчиненным ему частям не хватает сил для осуществления длительных маневров. Полидоро рекомендовал направить шпионов в Чако, откуда они могли бы наблюдать за размещением парагвайских орудийных позиций у Курупайти. Генерал также послал саперов для определения возможных маршрутов кавалерии Флореса (и его собственной пехоты) через болота на краю Потреро-Пирис.
Полидоро был прав, подвергая сомнению детали плана. За его мнимой простотой скрывалось множество неопределенностей. У союзников по-прежнему не было единства командования. Формально главнокомандующим оставался Дон Бартоло (Митре); на этом основании он требовал для себя чести возглавить главную атаку на Курупайти 17 сентября. Однако аргентинец не мог координировать усилия подчиненных командиров; те готовы были оспаривать мотивы и полномочия друг друга даже в мелочах. Трудно было определить, где заканчивалась зона ответственности одного офицера и начиналась зона другого: впрочем, они и сами этого не знали.
В течение нескольких дней командующие союзников готовили атаку. Войска почти ежечасно переправлялись на паромах из Итапиру в Курусу. Митре осматривал недавно захваченные траншеи и разглядывал Курупайти в подзорную трубу. Пикеты из Чако докладывали, что за парагвайской линией наблюдается значительная активность, хотя подробностей они не видели. Из района Бельяко поступили сведения об обнаружении нескольких проходов для войск Флореса и Полидоро, но пока без подробностей. Адмирал Тамандаре со своего флагманского корабля сообщил о готовности.
...Поздним вечером 10 сентября перед аргентинскими позициями под белым флагом появился разъезд — четыре парагвайских солдата и один офицер. От неожиданности кавалеристы-гаучо открыли огонь, и группа парламентеров поспешно скрылась в болотах. Когда Митре узнал об инциденте, он сделал выговор своим солдатам, заявив их офицеру, что, если парагвайцы хотят вести переговоры, он готов их выслушать.
Действительно, в полдень 11 сентября всадники появились снова. На этот раз аргентинцы не стреляли. Парагвайский офицер, красивый капитан с темными усами по имени Франсиско Мартинес, приблизился к собравшимся вражеским кавалеристам и объявил, что привез официальное послание от маршала Лопеса главнокомандующему союзников. Вскоре Мартинеса принял дон Бартоло. Аргентинский президент, заметно волнуясь, вскрыл конверт и прочитал послание. Оно было кратким:
«Его Превосходительству бригадному генералу дону Бартоломе Митре. Имею честь пригласить Ваше Превосходительство на личную встречу между нашими линиями в день и час, которые Ваше Превосходительство сочтет удобным указать. Да хранит Вас Бог многие лета. [Подпись] Франсиско Солано Лопес».
Можно легко догадаться, какие мысли пронеслись в голове Митре. Бурные события политической биографии научили аргентинского президента тому, что мирным путем обычно удается добиться бОльшего, чем военным, и куда меньшей ценой. В переговорах и дипломатии он был гораздо искуснее, нежели Флорес и Фонсека в военных делах. Послание маршала сулило множество возможностей.
Митре извинился и немедленно поскакал в штаб Полидоро, где к ним вскоре присоединился Флорес. В течение тридцати минут трое командующих обсуждали ситуацию. Полидоро ворчал, что у него нет приказа вступать в какие-либо переговоры, и что его проинструктировали воздерживаться от любых контактов с парагвайцами, пока Лопес находится у власти. Эта позиция отражала взгляды императора Бразилии, который с самого начала войны запретил любые переговоры, не предваряемые условием отъезда Лопеса из Южной Америки.
Бразильский император был последовательным приверженцем Венских договоров 1814–1815 годов, а посему считал действия Парагвая в Мату-Гросу и Риу-Гранди-ду-Сул грубейшим попранием международного права; следовательно, для достижения прочного мира следовало в первую очередь отстранить маршала от власти. Это была последовательная позиция, лишь отчасти продиктованная желанием мести. Полидоро и другие бразильские генералы знали чаяния императора и отказывались им перечить.
Не желая оставаться в стороне, Флорес поддержал бразильскую непримиримость, дескать, безнадежно иметь дело с такими, как Лопес. Митре, однако, считал, что любой дипломатический прогресс возможен только в том случае, если союзники поймут намерения парагвайцев. Поэтому аргентинский президент составил ответ, в котором согласился встретиться с Лопесом между линиями обороны у Ятайти-Кора в девять часов следующего утра. Мартинес доставил это сообщение обратно в Пасо-Пуку.
Парагвайский капитан провел полчаса, болтая с аргентинцами в тени пальмы ятаи. Он сообщил им об их товарищах, находящихся в плену к северу от линии фронта, но на более существенные вопросы отвечал решительным «no sé» (не знаю). Когда несколько офицеров Парагвайского легиона (сформированного из парагвайских эмигрантов, воевавших на стороне союзников) подошли и стали задавать вопросы о своих родственниках в Асунсьоне, он демонстративно отвернулся.
Когда Мартинес отправился в обратный путь, за ним последовала процессия аргентинских доброжелателей, провозглашавших его «Моисеем», осыпавших «виватами» и криками «Мир!».
В ту ночь среди войск союзников распространился слух о грядущем заключении мира. Сам Митре положил начало этому слуху, проинструктировав своих штабных офицеров готовиться к приему столь поносимого Лопеса как высокопоставленного гостя.
На парагвайской стороне линии настроение также было обнадеживающим, хотя, возможно, более сдержанным и окрашенным скорее облегчением, чем радостью. Даже любовница Лопеса мадам Линч выразила радостное предвкушение и призвала маршала требовать наилучших возможных условий.
Но у Лопеса было много забот. Падение Курусу нарушило всю его оборонительную стратегию, и даже незначительная атака на Курупайти теперь могла привести к катастрофе. 8 сентября он отправил Виснера и Томпсона руководить строительством земляных укреплений силами пяти тысяч новоприбывших солдат. Эти солдаты, приведенные с севера капитаном Бернардино Кабальеро, рубили деревья и кустарник, превращая их в заостренные засеки (абатисы). Хотя они работали без отдыха несколько дней, до завершения все ещё было очень далеко.
Был ли Лопес действительно заинтересован в начале серьезных переговоров? Возможно, он просто хотел выиграть время. Но теперь, когда Митре согласился на встречу, ему пришлось серьезно отнестись к собственной инициативе и решить, что он хотел бы получить от союзников, а также на какие уступки ему, возможно, придется пойти.
До сих пор парагвайский диктатор не подвергал себя риску, но теперь ему предстояло встретиться с врагом лицом к лицу. Его могли убить (и тем самым закончить войну) простым ударом кинжала. Сознавая это, Лопес отправил отряд снайперов для прикрытия встречи с максимально близкого, но безопасного расстояния. Да, он явно был не из храброго десятка, но положение Франсиско Солано в Парагвае было уникальным; при любых раскладах Лопес оставался незаменимым. Смерть или эмиграция президента неизбежно влекли ликвидацию существующего государственного устройства. Но именно отстранение его от власти прямо предусматривалось Договором о Тройственном союзе. Любой шанс на дипломатический успех зависел от готовности Франсиско Солано Лопеса пойти на эту фундаментальную уступку. Это знали и маршал, и Митре, и вопрос был только в том, проявит ли кто-нибудь из них гибкость.
12 сентября 1866 года был лучезарный весенний день. Лопес облачился в свой самый безупречный мундир (генеральский; маршальский ещё не был готов), украшенный золотым шитьем, синий военный фрак и кепи. Он также надел белые перчатки и тяжелые гренадерские сапоги, украшенные национальными символами, чтобы подчеркнуть свой статус президента Парагвая. Поверх всего этого он накинул пончо на подкладке из шерсти викуньи (южноамериканское парнокопытное, родственник ламы) — подарок маркиза де Сан-Висенте его отцу. Он выбрал этот плащ, украшенный изображением императорской короны Браганса, чтобы еще больше подчеркнуть свою власть и показать, что он не проситель.
Лопес прибыл первым. Через несколько минут появился Митре в сопровождении Флореса. Следом появился бразильский генерал Полидоро, который приехал с небольшим штабом и эскортом из двадцати улан; бразильцы подчёркнуто держались поодаль. В отличие от маршала, Митре уделил минимальное внимание своей внешности, будучи одет лишь во фрак, белый портупейный ремень и «старую поношенную широкополую шляпу, придававшую ему донкихотовский вид». Он выглядел неопрятным, рассеянным и незащищенным. Этот образ был тщательно продуман: Митре старался скрыть холодную отстраненность опытного дипломата. Безразличие к одежде часто заставляло оппонентов аргентинца недооценивать его, и это обычно играло генералу на руку.
Эскорты остановились, и дон Бартоло вышел вперед, чтобы поприветствовать маршала. Эти двое уже встречались в 1859 году, когда Лопес выступил посредником в борьбе между Буэнос-Айресом и конфедеративным правительством Уркисы. Тогда незнакомец из Асунсьона оставил впечатление справедливого, умного, тактичного и стремящегося помочь человека.
Два президента оставили своих адъютантов на расстоянии оклика, спешились и начали беседовать. Лопеса сопровождали его брат Венансио и шурин Барриос. Первые слова были скорее корректными, чем любезными. Через несколько минут Митре послал приглашение Флоресу и Полидоро присоединиться к переговорам, но последний категорически отказался. Он помнил о запрете любых контактов с парагвайцами. Что касается Флореса, уругвайский президент приехал скорее из любопытства. Впервые за кампанию он надел парадный мундир и белые перчатки.
Лопес, однако, повел себя далеко не вежливо. Он обвинил Флореса в разжигании войны, утверждая, что тот поощрял бразильскую интервенцию в Уругвай в 1864 году. Лидер «колорадос» заявил, что никто сильнее него не стремился отстаивать независимость Уругвая. К тому же — какое отношение всё это имеет к Парагваю? В ответ маршал Лопес смог лишь разразиться избитыми, но пылкими тирадами о балансе сил в Ла-Плате — интерпретацией, которую, кроме него самого, никто не разделял. Секретарь уругвайского президента позже заметил, что маршал не терпел, когда ему перечили.
Флорес, который был груб, вспыльчив, обидчив и мало заинтересован в том, чтобы его называли бразильской марионеткой, перестал слушать. Лопес пожал плечами, затем представил уругвайца своим родственникам. Они несколько минут любезно беседовали, а затем Флорес приподнял шляпу, вскочил на коня и присоединился к бразильцу. Никто не протестовал. С точки зрения маршала, было лучше разговаривать с хозяином, чем со слугой.
Лопес распорядился принести стулья, бумагу, перо, чернила и графин с водой. Затем он и аргентинский лидер начали пятичасовой диалог. Пока два президента занимались важными делами, солдаты эскортов дружелюбно болтали. Люди маршала предлагали говядину, галеты и чай мате, а взамен получали различные небольшие подарки. Два бразильских майора раздавали парагвайцам серебряные соверены, которые выражали удивление столь странным видом денег.
Митре и Лопес сидели, прохаживались, наливали себе стаканы каньи (тростниковой водки) или воды. Временами их беседа выглядела дружелюбной, временами напряженной. О содержании беседы мы знаем лишь из писем Митре, но он явно о многом умолчал. Подробности беседы туманны, что странно, учитывая склонность дона Бартоло к фиксации деталей.
И всё же известно, что обсуждали они многое: осаду Уругваяны, австрийскую кампанию Бисмарка, недостатки своих армий и острую необходимость мира. Кажется, нашлось время даже для разговора о книгах на гуарани и полемики относительно чилийского историка Диего Барроса Араны.
Однако, как выяснилось, ни один из них не был готов отступить от своих первоначальных позиций. Маршал намекнул, что выгодные для Аргентины изменения границ всё ещё можно согласовать. Он объяснил, что начал войну, дабы сорвать планы императора в Уругвае, и поэтому оппортунистический союз Аргентины с Бразилией не должен теперь препятствовать почетному миру.
Парагвайцы, как правило, восхищались образованностью и светскостью аргентинцев, хотя и считали их коррумпированными, материалистичными и ненадежными. Бразильцев же, напротив, клеймили выродившимися и трусливыми — и эту оценку разделяли многие аргентинцы из провинций Литораля. По обоим берегам Параны бразильцев терпели, но не более. Эта точка зрения, замешанная на долгой истории плохих отношений и изрядной доле расизма, была откровенно лицемерной. Даже те, кто извлекал выгоду из сотрудничества с империей, похоже, никогда не смотрели на своих благодетелей иначе как свысока и не упускали возможности для расистской колкости.
После Туюти неприязнь парагвайцев к Бразилии обострилась. Никто, и Лопес в первую очередь, не хотел и слышать о контактах с «камбаэс» (презрительная кличка бразильцев), кроме самых исключительных ситуаций. Одно дело — переговоры с Митре, хоть и лидером режима с подмоченной репутацией: коррупция его министров не пятнала чести возможного мира. Но отдать своих «детей», свой народ, в руки «бразильской черни»?! Это для маршала было немыслимо. А Полидоро, отвергая переговоры, требовал именно унизительной капитуляции. Лопес многим готов был поступиться, но не собственной отставкой.
Митре всё это уже слышал. Он напомнил, что как главнокомандующий союзными силами связан договором 1865 года: маршал должен уйти, иначе мира не будет. Неужели участь нации не перевешивает политическое будущее одного человека? Лопес побледнел, на миг уставился в пол, затем кивнул, принимая сказанное. В Буэнос-Айресе, возможно, и ставили интересы государства выше личных. Но в Парагвае Лопес и был государством. И он не мог просто так отказаться от власти, как не мог повернуть вспять Парану. Губы его скривились. «Такие условия, ваше превосходительство, вы продиктуете только моему трупу в последних окопах Парагвая», — отрезал он.
Больше говорить было не о чем. Два президента обменялись хлыстами на память о встрече, и Митре принял от Лопеса хорошую парагвайскую сигару. (Вернувшийся в последнюю минуту Флорес предназначенную ему сигару отверг.) Мужчины расстались, дружелюбно помахав друг другу, и маршал поехал обратно в парагвайский штаб тем же окольным путем, которым прибыл в Ятайти-Кора.
Переговоры требовали заключительного акта, и он состоялся в форме меморандума, согласованного обоими президентами. В нем для протокола заявлялось, что маршал «предложил примирительные средства, равно почетные для обеих воюющих сторон, дабы доселе пролитая кровь [могла] считаться достаточным искуплением взаимных разногласий, и таким образом положить конец самой кровопролитной войне на этом континенте… и гарантировать постоянное… дружелюбие». Митре передал эти слова аргентинскому национальному правительству и представителям союзников «в соответствии с [ранее] согласованными обязательствами». 14 сентября он уведомил Лопеса, что выполнил эту задачу, что Лопес и подтвердил на следующее утро. В этом последнем сообщении Лопес намекнул на ужасные последствия, которые божественный суд теперь уготовит всем заинтересованным сторонам. «Со своей стороны, — писал он, — я удовлетворен тем, что дал высочайшее свидетельство патриотизма своей стране, уважения к вражескому правительству, [против] которого мы сражаемся, и гуманности перед лицом беспристрастной вселенной, чьи взоры обращены к этой войне».
Telegram: https://t.me/CasusBelliZen.
Casus Belli в VK: https://vk.com/public218873762
Casus Belli в IG: https://www.instagram.com/casus_belli_dzen/
Casus Belli в FB: https://www.facebook.com/profile.php?id=100020495471957
Делитесь статьей и ставьте "пальцы вверх", если она вам понравилась. Не
забывайте подписываться на канал - так вы не пропустите выход нового
материала.