Очнулась я на чужой кровати — невесомой, словно из сна. Комната была небольшой, но очень уютной: стены в мягких кремово-персиковых тонах, пол устлан ковром ручной работы с выцветшими, но живыми узорами.
В воздухе висел аромат лаванды, сухоцветов и чего-то чуть горького — как будто полынь. Он щекотал ноздри и возвращал к жизни. Солнце, будто нарочно, лилось из окна у изголовья, рассыпаясь по покрывалу золотыми полосами.
Глаза резало, и это мешало сосредоточиться. Всё тело казалось ватным, чужим. Но я была в сознании. Жажда мучила.
— Эй… кто-нибудь… можно воды?..
Дверь приоткрылась, и в комнату вошла та самая бабушка, которую я видела той ночью. В её руках — пузатый заварочный чайник и чашка. В полумраке она казалась почти сказочной: высокая, костлявая, в старом вязаном жилете с вышивкой в виде еловых лап.
— Слава Богу, ты очнулась, девонька. — Голос у неё был мягким, но глубоким. — Меня зовут Галина Михайловна, можешь звать тётей Галей. Сейчас ты в моём доме, и заботиться о тебе буду я.
Я попыталась сесть, но тело не слушалось. Только от воспоминаний бросило в жар. Голос дрогнул:
— Простите… Это ведь я... Я залезла в огород. Я… не знала, что делаю. Мне очень, очень жаль...
Я не выдержала и разрыдалась. Горько, беззвучно, будто изнутри выворачивало что-то старое, сломанное. Стыд и унижение волнами накатывали. Как я дошла до такого?
В комнату вошла ещё одна женщина — старая, с лицом, словно вырезанным из дерева, но в её глазах плескалась бескрайняя доброта. Она не сказала ни слова, просто присела рядом и погладила меня по голове. Тётя Галя поставила чашку на прикроватную тумбочку и подала мне чай. Он был крепкий, пряный, с мятой, вишнёвыми листьями и чем-то... странным. Почти колдовским.
— Не кори себя, девонька, — сказала она спокойно. — Мы тебя нашли в плохом состоянии. Словно вся ты была не здесь, а где-то за гранью. Тело — с нами, душа — как будто на привязи.
— Что это может быть? Я не пила ничего… ну кроме витаминов. Обычных, что в детдоме давали всем…
— Ах, витаминки... — усмехнулась вторая. — Вот уж не знаю, чего в них больше — пользы или желания сделать из детей овощи. Я Серафима Витальевна. Зови просто бабушка Сима. Не моложусь, как некоторые...
Галина Михайловна закатила глаза, но промолчала.
Позже, выйдя из комнаты, тихо прошла по коридору. Дом был тёплым и полным запахов — сушёные травы, дым, хлеб.
В зале две бабушки смотрели концерт. Подсела рядом.
— Твой дом, Нина, пока не годен для жизни. Замёрзнешь там к первым холодам, — сказала тётя Галя, будто между делом. — Оставайся у меня. Подлечишься, придёшь в себя, там и решим.
— Спасибо… я бы… я бы и помогала. Только я почти ничего не умею. Нас не учили...
— Приготовить-то сможешь?
— Эм… нет. — Я опустила глаза, покраснела. .
— Всё понятно. Но лентяйки мне не нужны. Я не богадельня.
— Я научусь, честно! — в отчаянии сказала я. — Я... правда стараюсь.
— Вот и отлично. Пойдём, ужинать готовить будешь со мной.
Так началась моя новая жизнь. Я училась готовить, жечь еду, забывать мыть овощи — и, наконец, делать хотя бы яичницу. Через месяц сама ставила завтрак на стол. Даже украшала — веточки укропа, лепестки бархатцев.
Бабушки радовались. Они говорили, что у меня лёгкая рука. И я верила.
Тётя Галя вела хозяйство, а я училась ухаживать за курами и кроликами. Вставали в пять утра, умывались росой, ходили босиком по земле.
Казалось, что дом дышал со мной в унисон. Мы все вместе делали ремонт на кухне, потом на веранде.
А ещё — с утра пили чай с травами, и бабушка Сима иногда доставала свои карты. Она гадала молча. Но карты всегда отвечали.
— В тебе есть что-то… — сказала однажды бабушка Сима, не глядя на меня. — Сила. Спящая. Только разбудить её сложно… и не всегда безопасно.
С тех пор мне стали сниться странные сны. Про лес. Про воду. Про женщину в сером, у которой не было лица, но был голос — похожий на шум сосен. Иногда я просыпалась в холодном поту, а под подушкой находила засохший лист, которого точно не было вечером.
А ещё у меня исчезли месячные. Сперва испугалась, но бабушки сказали: тело восстанавливается. И это — не болезнь.
— Ты проходишь очищение, — шептала тётя Галя, кладя мне на спину тёплые руки.
— То, что было у тебя в крови, не от мира сего. Кто-то вложил в тебя... морок. Нам его пришлось выжечь.
Её прикосновения были лёгкими, как дым, но после них я отключалась на сутки и просыпалась обновлённой.
К осени я сильно изменилась. Лицо вытянулось, взгляд стал спокойным. Сбросила больше 20 килограммов. Я будто сбросила не только жир — старую кожу, старую себя.
Я научилась вязать макраме, ткать на прялке, собирать шерсть. Даже с местным собачником договорилась — за расчёску его ретривера забирала клоки шерсти. Планировала сделать нитки
. Бабушки только хмыкали, но не останавливали.
Мы собирали урожай, делали заготовки, готовили варенье из сосновых шишек. Мне даже доверили наколдовать травяной сбор — первый. У меня получилось.
Дом свой я не бросала. Иногда бегала туда. Оглядывала — не заселились ли туда бродяги. Дом был как заклятая крепость. Стоял и ждал.
Но я знала — рано.
— Подождём, — говорила тётя Галя. — Всё будет. Но сначала ты должна стать собой.
А я становилась. Не сразу, не быстро. Но каждый день — немного больше. И не только собой.
Может быть, кем-то, кем должна была быть всегда.