— Ты что, после побега, святой теперь себя считаешь? Пришла суд вершить? — Голос у Нины дрожал, но она не позволяла себе заплакать. — Или думала, я тут лежу и страдаю о том, что с тобой была несправедлива? Знаешь, что? Я бы повернула время вспять. Но лишь для того, чтобы столкнуть тебя.
Часть 7.
Галина оперлась на край стола, потому что теряла опору под ногами.
— Это были вы… — прошептала Галина. — Вы… Вы были там. Тогда. Вы вытаскивали меня из машины.
Михаил замер, приподнял брови, не понимая:
— Простите?
Губы Галины дрожали, но она старалась держаться. Она назвала место, где все случилось.
Михаил прошептал:
— Господи...
Он опустился на скамью, как будто ноги отказали. Галина тихо сказала:
— Получается, вы спасли меня.
— А теперь… вы спасли мою дочь.
— Я не считаю, что кого-то спасла.
Михаил хотел что-то ответить, но не смог. Они очень долго молчали. Каждый вспоминал тот день.
— А моя дочь..? — Галина не задала полностью вопрос, но Михаил ее понял и так. Он покачал головой.
— Только вы выжили... Никого.
— Я все это время думала… Зачем осталась жива? — Сказала она, не глядя на Михаила. — Почему я? Почему не они? Не дети… Я не занималась похоронами. Не смогла. Мне однажды померещилась, что хотя бы моя девочка... Наверное, глубоко в душе я понимала, что это не так... Но это ложная надежда не давала мне свихнуться окончательно... Почему они, а не я...
Михаил поднял голову. Он видел ее боль в глазах, и как текут слезы по ее лицу.
— Иногда… — тихо произнес он, — иногда мы не знаем, зачем нам отпущена жизнь. Пока вдруг не появится кто-то, кому мы нужны, — произнес Михаил. Он не умел красиво говорить. Но хотел, чтобы Галина его поняла. — Если бы вас не было тут, кто знает...
Женщина едва заметно кивнула.
— Я разучилась жить среди людей, — прошептала она. — Здесь… я слышу, как дышит лес. Как ночь медленно отступает перед утром. Это единственное, что осталось по-настоящему живым для меня. И я… Я долго не смогла смотреть на чужих детей. На счастье, которого у меня больше не будет. А потом… Это был мальчик лет пятнадцати, может четырнадцати. Играл с ребятами и заблудился. Когда я его нашла он был без сознания… Сильно ранен зверем. Я привела его в чувства. Помогла вернуться, и в тот день поняла, что буду жить. Потом были еще дети… Взрослые… Так что возможно вы и правы.
Михаил встал. Подошел ближе, но не приблизился вплотную, словно понимал, что ближе нельзя.
— Вы не чужая. Ни для меня, ни для нее. Для Сони. Вы стали ей укрытием, когда она больше ни во что не верила. И если когда-нибудь вы все-таки захотите придти, поговорить, просто посидеть, дверь для вас в моем доме всегда будет открыта.
— Я подумаю. Но не сейчас.
Он кивнул.
— Не сейчас. Я понимаю.
На прощание они не пожали рук. Не обнялись. Только задержали взгляды, думая о том, что оба что-то вернули друг другу в этой жизни.
Когда Михаил ушел, Галина еще долго стояла у окна. Его шаги растворились в лесной тишине, как будто и не было его вовсе. И все же в комнате что-то изменилось, воздух стал легче, как после сильного дождя.
Она подошла к печке, села на скамью и обхватила себя за плечи. Дрожи не было, слез тоже. Но внутри что-то затихло. Или, наоборот, ожило. Будто ее долгий, многолетний сон, полный боли и тумана, вдруг прервался. Не навсегда, нет. Но трещина пошла. Галина больше не тешилась болезненной надеждой. Ее больше не терзали мысли. «А что если дочь все-таки выжила, и пока я тут в лесу…» Все было так, как оно есть. Грустная реальность… Галя знала, что никогда не простит себе ту аварию, за то, что не проверила машину, не убедилась в исправности тормозов. Но знала, что и другое… Ее жизнь не бесполезна.
***
Соня решила навестить Нину в больнице. Хотя в этом не было необходимости, ведь девочку собирались выписать. И все же Соня захотела с ней встретиться. Когда она зашла в палату, Нина, кажется, не удивилась.
— Значит вернулась, — сказала она тихо, ни с вопросом, ни с упреком. Просто констатация.
Соня кивнула, не зная, с чего начать разговор. Нина долго на нее смотрела, и Соне на миг показалось, что сейчас она скажет что-то важное. Но потом губы Нины дрогнули, и вместо слов вырвалось:
— Все опять будут носиться с тобой, как с писаной торбой, да?
Соня не ответила. Просто посмотрела.
Нина отвела взгляд:
— Ты пришла поглумиться? Уже знаешь о том, что я навсегда останусь хромой? Чувствуешь себя, наверное, победительницей…
— Ты соврала. Всем. — Перебила ее Соня. — Ты сказала, что соскользнула. А на самом деле прыгнула сама.
— И что? Хочешь меня поблагодарить? За то что тебя никто не обвиняет. Я ведь могу и передумать. Сказать, что мне стало тебя жаль, когда ты пропала, потому и сказала про «соскользнула». Думаю, дальше ты понимаешь, что будет с тобой. Ты в нашем поселке чужая. Никто слушать не станет. Ты в этом уже убедилась.
— Ты меня всегда ненавидела? — Спросила Соня.
— Нет. Не с самого начала. Просто ты заняла мое место.
— Знать бы, где это самое место. Я бы все отдала лишь бы моя родная мама была жива. И не надо меня пугать. Я тоже могу рассказать, как все было. Правда рано или поздно всплывет… По крайней мере моя совесть чиста. А вот что будет с тобой… Мне нечего бояться. Я ни в чем не виновата. А вот ты будешь мучаться и страдать из-за того, что натворила.
— Ты что, после побега, святой теперь себя считаешь? Совестью попрекаешь? Пришла суд вершить? — Голос у Нины дрожал, но она не позволяла себе заплакать. — Или думала, я тут лежу и страдаю о том, что с тобой была несправедлива? Знаешь, что? Я бы повернула время вспять. Но лишь для того, чтобы столкнуть тебя... Как удобно было сбежать в лес, чтобы все спохватились. Ты оказалась хитрее меня. Признаю. А теперь уходи. Проваливай, я сказала! — Закричала Нина.
Соня посмотрела на нее с жалостью. Разговор продолжать не было никакого смысла. Хотя Соня уже как-то думала о том, чтобы гнуть свою линию и доказывать то, что Нина спрыгнула сама. Но потом задала себе вопрос: «А для чего? Чтобы ее наказали?» Нина и так была наказана сама собой. Соня сейчас в этом полностью убедилась. Значит пусть все останется так, как есть.
Когда дверь за Соней закрылась, Нина долго смотрела в потолок, не мигая. А потом все-таки позволила себе разрыдаться. От злости, бессилия и жалости самой к себе.
***
Михаил принял окончательное решение уехать. Тут его больше ничего не держало. В городе у них с Соней осталась квартира, которую Михаил сдавал. Так что было где жить.
Вера, конечно, уговаривала остаться. Но для него ее слова больше ничего не значили. Куда-то исчезли все чувства. Хотя Михаил искренне считал, что любит ее. Ведь ради нее и переехал сюда. Но теперь...
— Может останетесь? — Вера смотрела на него с надеждой.
—Мы с Соней все решили.
— А дом? Все это просто так оставишь? Ты столько вложил сюда…
— Дом не главное. — Михаил обернулся к ней. — Я здесь больше не могу. Слишком много… всего.
— Это из-за меня? — тихо, почти шепотом задала вопрос Вера.
— Нет, — он помолчал. — Из-за меня. Я слишком долго молчал, слишком долго терпел. Смотрел, как чужие решения ломают мою дочь. Я и сейчас чувствую свою вину. Понимаю, что мне просто удобно было не вмешиваться… Прикрываться работой. Но теперь... Все будет у нас по-другому.
Вера села за стол, опустив руки на колени.
— Я не хотела зла, — сказала она. — Правда.
— Я не сужу тебя, — Михаил смягчился.
Вера вздрогнула, отвела глаза. Она по-прежнему не призналась, что сама выгнала Соню. А Соня словно нарочно не говорила об этом отцу.
— Мы уедем. Уже на следующей неделе. — Добавил Михаил.
Вера кивнула. Поняла, что все уже решено. Возражать было бы бессмысленно.
— Заберешь все свое? — спросила она.
— Только самое необходимое… Мне ничего не нужно. Но я оставлю тебе деньги. Понимаю, что ты не работала из-за Нины. Ей нужно восстанавливаться, а тебе ухаживать за дочерью. В конце концов девочка не виновата, что оступилась. Она тоже пострадала в этой истории.
— Спасибо, — искренне поблагодарила его Вера, — за все что было. И за то, что остаешься мужчиной даже, когда уходишь.
***
Михаил грузил в машину последние сумки. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в тускло-золотистые цвета. Соня медленно вышла к воротам, где уже ее ждали Иван и Степан.
Степа переминался с ноги на ногу, не знал, куда деть руки. Иван стоял рядом, молча, с привычной сдержанностью в лице, но глаза выдавали: ему тяжело прощаться.
— Значит, все-таки уезжаете, — тихо сказал Иван.
— Папа решил, и я не спорю. Думаю… думаю, так будет правильно.
Степа кашлянул, попытался улыбнуться, но вышло криво.
— Ну, там в городе… не забывай нас. Если что, пиши. Или звони.
— Спасибо, Степа, — с теплом сказала Соня.
Мальчишка покраснел и опустил глаза. Иван посмотрел на Соню долго и как-то особенному тепло.
— Я не успел тогда сказать тебе… — начал он, потом запнулся. — Прости, что не заступился сразу. Я должен был остановить тебя, когда ты уходила… И если решишь вернуться, просто приезжай. Не нужно даже звонить заранее. Я всегда буду рад.
Соня шагнула ближе, обняла Ивана. Он сжал ее в ответ, осторожно, но крепко. Потом подошла к Степе, тоже обняла его, быстро, по-дружески.
— Берегите себя. И друг друга.
Она отступила, махнула рукой и пошла к машине, где уже сидел Михаил. Дверь закрылась, мотор загудел, и машина тронулась с места. Иван долго смотрел им вслед.
— Все-таки ничего она не странная и очень даже красивая, — выдохнул Степа. — А еще смелая. Я побоялся бы остаться у той женщины.
— Да, — сказал Иван. — Соня особенная. И думаю мы обязательно еще с ней встретимся.
Нина тоже смотрела, как отъезжает автомобиль, слышала прощание ребят. Слова Ивана, вновь больно ударили ей по сердцу. И вроде добилась чего хотела, Соня с отцом исчезли за поворотом. Но радости от этого не испытывала. Мать рыдала на кухне. Нина вдруг ясно поняла, что одним шагом разрушила не жизнь Сони, а свою и своей мамы. И этот выбор она сделала сама.
***
Галина осталась в своей хижине глубоко в лесу. Она чувствовала что-то изменилось. В ее доме по-прежнему было тихо, но уже не пусто. Словно после Сони здесь осталась незримая теплота. Иногда она подолгу сидела на лавке у окна, глядя в лес. Соня внешне чем-то была похожа на ее дочку, только уже повзрослевшую. Поэтому Галине очень хотелось знать, как сложится ее дальнейшая жизнь.
Однажды к ней Иван пришел с подарком из города. Вручил конверт. Внутри было два листа. Михаил все еще был готов ее принять у себя и предлагал помощь, восстановление документов и многое прочее. Все расходы он брал на себя. На втором листе писала Соня, рассказывала о том, как живет, о новых друзьях, школе и своей жизни.
Галина перечитывала письмо несколько раз. Затем аккуратно сложила листки и убрала их обратно в конверт. Подержала его немного в ладонях, как будто чувствовала тепло, шедшее с бумаги.
— Все правильно, девочка. Живи. И будь счастлива. Ну, а ты жених? Когда собираешься признаться в чувствах? — Подняла она глаза на Ивана.
— Скоро. Очень скоро. — Ответил Иван и в его голосе не было и капли смущения. — Я ведь правда скоро скажу ей. Не хочу больше молчать. Пусть знает.
— Умница, — Галина мягко улыбнулась, и вдруг в этой улыбке мелькнуло то, что, казалось, давно уже вымерло в ней… Нежность, похожая на материнскую.
Она подошла к печке, подбросила щепку в огонь, приглушенно сказала:
— Когда живешь долго с болью, начинаешь думать, что она единственное, что осталось. Но это не так. Боль не дом. Боль буря. А буря рано или поздно утихает. Спасибо большое, что принес письмо.
Иван смотрел на нее с уважением. Потом тихо сказал:
— Если захотите приходите к нам. Я буду рад. Или приезжайте в город. Соня тоже будет рада. Мы все будем.
Галина не ответила сразу. Только кивнула, глядя в пламя.
— Может, когда-нибудь, — прошептала она. — А пока... Буду ждать и другие письма.
За окном ветер тронул листву. Где-то вдалеке стучал дятел. Каждый выбрал свой путь, как умел. Руководствуясь тем, чем был наполнен. А жизнь... Жизнь, порой несправедливая и жестокая, а порой неожиданно добрая и нежная, шла дальше, не спрашивая, готовы ли к ней. И только время могло показать к чему приведет тот или иной путь.