Сегодня на наших литературных чтениях – автобиографическая повесть Ивана Петровича Шмелева «Богомолье» с колоритными сценами чаепитий.
Дед писателя Ивана Сергеевича Шмелева (1873-1950) был государственным крестьянином из Гуслицкого края Богородского уезда Московской губернии. После 1812 года он поселился в Москве, в знаменитом купеческо-мещанском Замоскворечье. И его сын – отец писателя, принадлежал уже к купеческому сословию, однако не торговал, а держал большую плотничью артель, владел банями. В повести «Богомолье» отражены события лета 1879 года, когда пятилетнего Ваню Шмелева отец отпустил вместе со стариком-плотником Горкиным, одним из работников отца, в паломничество в Троице-Сергиеву лавру (современную Свято-Троицкую Сергиеву лавру). В компанию к ним собрались и молодой сын бараночника-соседа Федя, и пожилая богомольная Домна Панферовна «из бань» с внучкой Анютой, и кучер Антипушка.
Вот Горкин собирает в дорогу большой заплечный мешок. «А тут, значит, у меня сухарики... – пошумливает он мешочком, как сахарком, – с чайком попить – пососать, дорога-то дальная. Тут, стало быть, у меня чай-сахар…– сует он в мешок коробку из-под икры с выдавленной на крышке рыбкой, – а лимончик уж на ходу прихвачу. А это Сане Юрцову вареньица баночку снесу, в квасной послушание теперь несет, у Преподобного, в монахи готовится… от Москвы, скажу, поклончик-гостинчик. Бараночек возьму на дорожку…». Федя же бараночник подвязал к своему дорожному мешку жестяной чайник.
Со двора в Замоскворечье отъезжали ранним утром. «Из окна веет холодком зари... Я минутку лежу, тянусь; слушаю – петушки поют, голос Горкина со двора, будто он где-то в комнате:
– Тяжи-то бы подтянуть, Антипушка… да охапочку бы сенца еще!
– Маленько подтянуть можно. Погодку-то дал Господь…
– Хорошо, жарко будет. Кака роса-то, крыльцо все мокрое. Бараночек, Федя, прихватил?.. Это вот хорошо с чайком.
– Покушайте, Михал Панкратыч, только из печи выкинули.
Слышно, как ломают они бараночки и хрустят. И будто пахнет баранками».
По пути, на московских улицах, у одной из лавок «стоит на тротуаре под окнами широкая телега, и в нее по лотку спускают горячие ковриги хлеба; по всей улице хлебный дух». И Горкин велит Феде прихватить в окошко фунтика три-четыре «сладкого» хлеба, чтобы «за Крестовской чайком заправиться». Крестовская застава (современная Рижская площадь) в то время была частью городской черты.
«Вот мы и за Крестовской, самое богомолье начинается. Ворочь, Антипушка, под рябины, к Брехунову… закусим, чайку попьем. И садик у него приятный. Наш, ростовский… приговорки у него всякие в трактире, росписано хорошо…
Съезжаем под рябины. Я читаю на синей вывеске «Трактир «Отрада с Мытищинской водой Брехунова и Сад».
– Ему с ключей возят. Такая вода… упьешься!» Подмосковное село Большие Мытищи издавна славилось большими ключами с особенно чистой и вкусной водой. И именно отсюда был проведен первый московский водопровод. На всем протяжении от Крестовской заставы и до Мытищ по тракту располагались многочисленные трактиры и чайные, где угощали «мытищинской водой» путешественников и богомольцев, идущих в Троице-Сергиеву лавру.
Хозяин «Отрады» – в белой рубахе, с малиновым пояском под пузом, толстый, веселый, рыжий – «поет», по сложившейся у него традиции гостям «стишки»: «Брехунов зовет в «Отраду», Всех – хошь стар, хошь молодой, получайте все в награду, Чай с мытищинской водой!» И приглашает в обустроенный у него на трактирном дворе «богомольный садик»: «Москву повыполоскать перед святой дорожкой». «Пьем чай в богомольном садике. Садик без травки, вытоптано, наставлены беседки из бузины, как кущи, и богомольцы пьют в них чаек. Все народ городской, небедный... Бегают белые половые с чайниками, похожими на большие яйца: один с кипятком, другой, поменьше, с заварочкой. Называется – парочка. Брехунов велит заварить для нас особенного, который ро-за-ном пахнет. Говорит нам:
– Кому – вот те на, а для вас – господина Бо-ткина! Кому пареного, а для вас – ба-ринова! И приговаривает стишок:
– Русский любит чай вприкуску... Да покруче кипяток!
– А ежели по-богомольному, то вот как: «Поет монашек, а в нем сто чашек?» – отгадай, ну-ка? Самоварчик! А ну, опять… «Носик черен, бел-пузат, хвост калачиком назад?» Не знаешь? А вон он, чайничек-то! Я всякие загадки умею. А то еще богомольное, монахи любят… «Господа помо-лим, чайком грешки промо-ем!»
На пьющего чай маленького Ваню Брехунов «дивится»: «Гляди ты, прикусывает-то как чисто, а! И кипятку не боится!».
К пьющим чай «городским» «подходят бедные богомольцы, в бурых сермягах и лапотках, крестятся на нас и просят чайку на заварочку щепотку, мокренького хоть». И «Горкин дает щепотки и сахарку, но набирается целая куча их, и все просят». Специально для них Брехунов поставил на дворе «лоскутную гостиницу» – высокий сарай с полатями, в котором можно остановиться и за «три монетки» взять спитого чаю и «кипятка хоть залейся». Добрый Федя-бараночник говорит: «Если бы я был царь, я бы по всем богомольным дорогам трактиры велел построить и всем бы бесплатно все бы… бедные которые, и чай, и щец с ломтем хлеба».
Чай у Брехунова герои повести пьют очень долго. «Федя давно напился и читает нам «Житие», нараспев, как в церкви. Домна Панферовна сидит, разваливши рот, еле передыхает – по самое сердце допилась... Горкин говорит: пропотеешь – облегчит, а чай на редкость. Они с Антипушкой все стучат крышечкой по чайнику, еще кипяточка требуют. Пиджак и поддевочку они сняли, у Антипушки течет с лысины, рубаха на плечах взмокла. И Горкин все утирается полотенцем, – а пьют и пьют. Я все спрашиваю: да когда же пойдем-то? А Горкин только и говорит: дай напьемся. Они сидят друг против дружки, молча, держат на пальцах блюдечки, отдувают парок и схлебывают живой-то кипяток. Антипушка поглядит в бузину и повздыхает: «Их, хорошо-о!..» И Горкин – поглядит тоже в бузину и скажет: «На что лучше!» Брехунов зовет Домну Панферовну поговорить с супругой. А они все не опрокидывают чашек и не кладут сахарок на донышки. Горкин наконец говорит: «Шабаш!.. ай еще постучать, последний?» Антипушка хвалит воду, – до чего ж мягкая! Горкин опять стучит и велит сводить меня показать трактир, как хорошо расписано».
И Брехунов берет Ваню за руку и ведет в» большую комнату, в синий дым». «Тут очень шумно, за столиками разные пьют чай. Брехунов подносит меня к прилавку, за которым все чайники на полках, словно фарфоровые яйца...Я вижу очень полную, с круглым, белым лицом, как огромный чайник, светловолосую женщину. Она сидит за прилавком и пьет чай с постными пирогами. Тут и Домна Панферовна, пьет чай с вареньем, и сидит много девочек на ящиках, побольше и поменьше, все белобрысые, с голубыми гребенками на головках, и у всех в кулаке по пирогу... Женщина... сажает к себе на колени и дает ложечку варенья, ... спрашивает, можно ли мне дать пирожка. Брехунов говорит – обязательно можно! – и велит еще дать изюмцу и мятных пряников. Она насыпает мне полные карманы... Брехунов носит меня над головами, над столами, в пареном, дымном воздухе, показывает мне канареечек и как хорошо расписано. Я вижу лебедей на воде, а на бережку господа пьют чай и стоят, как белые столбики, половые с салфетками. Потом нарисована дорога, и по ней, в елочках, идут богомольцы в лапотках... И показывает мне самое главное – «мытищинскую воду». Это большая зеленая гора, в елках ... в горе ввернуты медные краны, какие бывают в банях, и из них хлещет синими дугами «мытищинская вода» в большие самовары, даже с пеной. Потом он показывает огромный медный куб с кипятком, откуда нацеживают в чайники».
Следующая остановка – как раз в Мытищах. «А вот и Мытищи, тянет дымком, навозом... По деревне дымки синеют. Анюта кричит:
– Ма-тушки… самоварчики-то золотенькие по улице, как тумбочки!..
Далеко по деревне, по сторонам дороги, перед каждым как будто домом, стоят самоварчики на солнце, играют блеском, и над каждым дымок синеет. И далеко так видно – по обе стороны – синие столбики дымков.
– Ну, как тут чайку не попить!.. – говорит Горкин весело, – уж больно парадно принимают… самоварчики-то стоят, будто солдатики. Домна Панферовна, как скажешь? Попьем, что ли, а?...
– Ты у нас голова-то… а закусить самая пора… будто пирогами пахнет?..
– Самая пора чайку попить – закусить… – говорит и Антипушка...
И уж выходят навстречу бабы, умильными голосками зазывают:
— Чайку-то, родимые, попейте… пристали, чай?..
– А у меня в садочке, в малинничке-то!..
– Родимые, ко мне, ко мне!.. летошний год у меня пивали… и смородинка для вас поспела, и…
– Из луженого-то моего, сударики, попейте… у меня и медок нагдышний (вынутый на днях), и хлебца тепленького откушайте, только из печи вынула!..
И еще, и еще бабы, и старухи, и девочки, и степенные мужики. Один мужик говорит уверенно, будто уж мы и порядились:
– В сарае у меня поотдохнете, попимши-то… жара спадет. Квасу со льду, огурцов, капустки, всего по постному делу есть. Чай на лужку наладим, на усадьбе, для апекиту… от духу задохнешься! Заворачивайте без разговору». Наши герои останавливаются у этого мужика, в котором признают Соломяткина, что «важивал кирпич» для строительных дел отца Вани. В саду у Соломяткина «самовар дымил на травке», а гости «щипали» зарозовевшую «смородинку». Чай пили «в цветах».
Конечно же, трудно не вспомнить знаменитую картину Василия Григорьевича Перова «Чаепитие в Мытищах», написанную в 1862 году – то есть за 17 лет до событий в повести Шмелева.
Ночевали в Пушкине (сейчас это один из административных центров Московской области). «Избы багряно золотятся. Ласково зазывают бабы –чай, устали, родимые, ночуйте… свежего сенца постелим... Знакомый старик – когда-то у нас работал – встречает с самоваром. В избе жарко: сегодня пекли хлебы...». На рассвете же Антипушка говорит: «Пора бы и самоварчик ставить».
Уже «под Троицей» герои встречают знакомых.
«Подбегает мальчик с оладушком, кричит нам:
– Папаша вас зовет в гости!..
Какой папаша? Смотрим – а это от Спаса-в-Наливках дьякон (церковь Спаса Преображения в Наливках, давшая название переулкам в Замоскворечье, была снесена в 1929-е году) со всей своей оравой. Машет красным платком из елок, кричит, как в трубу, зычно-зычно:
— Эй, на-ши, замоскворецкие!...
... Смотрим – сидят под елками, как цыганы, и костерок дымится, и телега, огромная, как барка. И всякое изобилие закусок, и квас бутылочный, и даже самоварчик! Отец дьякон – веселый, красный, из бани словно, в летнем подряснике нараспашку, волосы копной, и на нем ребятишки виснут, жуют оладушки. Девочки все в веночках, сидят при матери. Дьяконица такая ласковая, дает мне оладушек с вареньем, велит девочкам угощать меня... Едут уж третий день, с прохладцей, в лесу ночуют...».
В свое время была популярна посуда с видами Троице-Сергиевой лавры. Так, например, в фондах Сергиево-Посадского музея-заповедника хранится чайная пара, выпущенная на одном из заводов Матвея Сидоровича Кузнецова. Изображен виды, которые открывались идущим паломниками первыми. Интересно, что принадлежала чайная пара семье Ремизовых, державшей в 30 километрах от Сергиева Посада постоялый двор и трактир.
Приехали к «Троице на Посад» – то есть в Сергиев Посад, в котором и находится Троице-Сергиева лавра. «А где-то варенье варят, из сада пахнет – клубничное варенье, – и будто теплыми просфорами или пирогами?... Самая-то кипень у Лавры, а тут затишье, посад, жизнь тут правильная, житейская, торопиться некуда, не Москва. Улицы в мягкой травке, у крылечек «просвирки» и лопухи, по заборам высокая крапива, – как в деревне. Дощатые переходы заросли по щелям шелковкой, такой-то густой и свежей, будто и никто не ходит. Домики все веселые, как дачки, — зеленые, голубые; в окошках цветут гераньки и фуксии и стоят зеленые четверти с настоем из прошлогодних ягод; занавески везде кисейные, висят клетки с чижами и канарейками, – и все скворешники на березах». Здесь довелось попасть в гости, остановиться в доме с «райским садом». «Сад… – и конца не видно. Лужки, березки, цветы, дорожки красным песком усыпаны, зеленые везде скамейки, на грядках виктория краснеет, смородина, крыжовник… – так и горит на солнце, – шиповнику сколько хочешь, да все махровый… и вишни, и яблони, и сливы, и еще будто дули… – ну, чего только душа желает... Беседка — совсем и не беседка, а будто дачка. Стекла все разноцветные, наличники и подзоры самой затейливой работы, из березы, под светлый лак, звездочками и шашечками, коньками и петушками, хитрыми завитушками, солнышками и рябью… – резное, тонкое». Радушный хозяин предлагает «Самоварчик – когда хотите, харчики с моего стола». Ваня описывает одно из чаепитий в этом чудесном доме.
«Савка несет самовар с дымком и ставит на порожке – пусть прогорит немножко. Все говорят: «Ах, хорошо… шишечкой-то сосновой пахнет!» Савка доволен, ставит самоварчик на стол в беседке. Говорит:
– Мы всегда самовар шишечками ставим. А сейчас горячие вам колобашки будут, вот притащу.
Пьем чай с горячими колобашками, птички поют в саду».
«На Посаде» Ваня встречается с отцом, который приехал из Москвы и остановился в монастырской гостинице. «Мы идем по широкой чугунной лестнице. Прохладно, пахнет монастырем – постными щами, хлебом, угольками. Кричат из коридора: «Когда же самоварчик-то?» Снуют по лестнице богомольцы». А потом «хлопают двери в коридоре, защелкивают ключи, – ко всенощной уходят. Кто-то кричит за дверью: «Чайку-то уж после всенощной всласть попьем!»
Всех, у кого героям повести довелось погостить, приглашают в Москву – «чайку попить». Ну а завершить статью хотелось бы картиной «Чаепитие», написанной в 1932 году – годом позже создания Шмелевым повести «Богомолье». Автор картины Сергей Иванович Пичугин (1881-1971) родился в Сергиевом Посаде, в семье кустарей-игрушечников (один из таких кустарей и выведен в повести «Богомолье»), а начальное художественное образование получил в иконописной школе при Троице-Сергиевой Лавре. В 1912 году он окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где его наставниками были Коровин, Васнецов, Малютин. Первые же работы Пичугина были связаны с росписями храмов.