Октябрьский вечер затянул наш дом привычной тишиной. Я помогала маме дойти от кресла до кухни — после инсульта каждый шаг давался ей с трудом. Мама опиралась на мою руку, медленно переставляя ноги, и я чувствовала, как дрожат её пальцы.
— Осторожно, мамочка, не торопись, — шептала я, придерживая её за локоть.
Виктор уже сидел за столом, хмуро уставившись в тарелку с борщом. Лицо у него было каменное, губы сжаты в тонкую линию. Я усадила маму рядом с собой, налила ей супа, разрезала хлеб на маленькие кусочки. Мама благодарно кивнула, пытаясь улыбнуться, но в её глазах читалась тревога.
Тишина давила на плечи. Только позвякивали ложки о фарфор да тикали старые часы на стене. Я искоса поглядывала на мужа — что-то в его позе, в том, как он сжимал челюсти, предвещало бурю.
И вот оно случилось.
Виктор резко поставил ложку на стол, посмотрел на меня холодными глазами и произнёс:
— Пусть твоя мама переедет. Здесь будет жить моя сестра.
Слова упали в тишину, как камни в воду. Я почувствовала, как внутри всё сжалось в комок. Мама побледнела, рука с ложкой замерла на полпути ко рту.
— Что... что ты сказал? — прошептала я, не веря своим ушам.
— Ты прекрасно расслышала. Галя потеряла квартиру, ей негде жить. А здесь места хватит, если мама съедет.
Виктор говорил спокойно, будто обсуждал погоду. Будто не было в его словах ничего особенного. Будто он не только что не перевернул мою жизнь с ног на голову.
— Витя, я могу к Клавдии Ивановне... — тихо начала мама, но голос её дрожал.
— Мама, тише, — я накрыла её руку своей. — Никуда ты не поедешь.
— Ольга, не упрямься. Решение принято, — Виктор вернулся к своему борщу, словно разговор был окончен.
А я сидела и смотрела на него, на этого человека, с которым прожила двадцать лет. Неужели он серьёзно? Неужели думает, что может просто взять и выгнать мою маму? Женщину, которая меня родила, воспитала, которая сейчас, больная и беспомощная, нуждается в моей заботе?
Мама вдруг встала, покачнулась.
— Олечка, я пойду прилягу. Что-то голова кружится.
Я помогла ей дойти до её комнаты, уложила в постель, поправила подушку. Мама взяла меня за руку.
— Доченька, не ругайтесь из-за меня. Я правда могу к Клаве...
— Мам, не говори глупостей. Это твой дом. Ты здесь живёшь уже полгода, и никто не имеет права тебя выгонять.
Но внутри у меня всё горело. Как он посмел? Как посмел даже не спросить моего мнения? Просто взял и объявил, что мама должна съехать. Словно она какая-то временная квартирантка, а не моя родная мать.
Я вернулась на кухню. Виктор мыл посуду, стоя спиной ко мне.
— Мы ещё поговорим, — сказала я.
Он даже не обернулся.
— Говорить не о чем. Галя приедет в субботу.
И тут я поняла — он не шутит. Он действительно думает, что может распоряжаться моей жизнью, моей семьёй, как ему вздумается. Без вопросов, без обсуждений.
Просто взял и решил.
Ночная исповедь
Часы показывали половину третьего ночи, а я всё ворочалась в постели. Рядом Виктор спал крепким сном, даже похрапывал слегка. Как он может так спокойно спать после того, что натворил? Неужели его совсем не мучают угрызения совести?
Я осторожно встала, прошла в ванную. Включила воду, чтобы заглушить звуки, и заплакала. Тихо, горько, зажимая рот ладонью. Слёзы катились по щекам, а в груди клокотала обида — острая, жгучая.
Двадцать лет... Двадцать лет я подстраивалась под его желания, уступала во всём. Когда он хотел переехать в этот район — переехали. Когда решил, что мне не стоит работать — бросила любимую работу в библиотеке. Когда сказал, что детей заводить рано, потом поздно — так и осталась бездетной. Всегда его мнение было главным, его воля — законом.
А теперь он хочет выгнать мою маму. Больную, беззащитную женщину, которая после папиной смерти осталась совсем одна. Которая меня вырастила, в ножки кланялась, лишь бы я была счастлива.
— Оленька? — послышался тихий голос за дверью. — Ты плачешь?
Я быстро вытерла лицо, открыла дверь. Мама стояла в коридоре в старом халатике, босая, с растрёпанными седыми волосами.
— Мам, что ты встала? Тебе нельзя ходить ночью без тапочек.
— Слышу, вода шумит, думаю — может, плохо стало кому... — Мама внимательно посмотрела на меня. — Из-за меня переживаешь?
Я обняла её, прижала к себе. Такая худенькая стала, хрупкая... После болезни будто наполовину уменьшилась.
— Мамочка, пойдём на кухню, чаю попьём.
Мы сели за стол, я поставила чайник. Мама молчала, только изредка вздыхала. Наконец не выдержала:
— Олечка, я завтра же позвоню Клавдии Ивановне. Она говорила, что у неё комната свободная...
— Мама, прекрати! — я резко повернулась к ней. — Ты никуда не поедешь! Слышишь? Никуда!
Мама вздрогнула от моего тона. Я никогда на неё не повышала голос. Никогда.
— Доченька, я не хочу быть причиной ваших ссор. Вы с Витей всегда так дружно жили...
— Дружно? — горько усмехнулась я. — Мам, мы жили так, как хотел Виктор. А я молчала и соглашалась. Всегда. Во всём.
— Но ведь в семье кто-то должен уступать...
— Почему всегда я? — голос мой дрожал. — Почему я должна уступать во всём? Работу бросить — уступила. С подругами перестать общаться, потому что ему не нравятся — уступила. А теперь он хочет, чтобы я от родной матери отказалась?
Мама протянула руку, накрыла мою ладонь. Её пальцы были холодными, но прикосновение тёплым.
— Оля, я понимаю... Но семью разрушать нельзя. Я уже старая, мне недолго осталось, а вы молодые...
— Не говори так! — я сжала её руку. — Ты поправишься, будешь жить долго-долго. И жить будешь здесь, со мной. Это твой дом. Понимаешь? Твой дом!
Впервые за долгие годы я почувствовала что-то новое внутри. Не покорность, не желание всем угодить. А злость. Чистую, яркую злость на мужа, который думает, что может мной командовать. И решимость — тоже впервые. Решимость не сдаваться.
— Мама, обещай мне: ты Клавдии Ивановне не позвонишь. Обещай.
Мама посмотрела на меня внимательно, словно увидела что-то новое в моём лице.
— Обещаю, доченька. Но если что...
— Ничего не будет. Я не позволю.
Я даже не знала, откуда во мне взялись эти слова. Но произнесла их твёрдо, уверенно. И поняла — больше не буду молчать.
Война объявлена
Суббота началась с того, что к дому подъехала маршрутка, и из неё выгрузилась Галина с двумя огромными чемоданами. Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри всё холодеет. Значит, Виктор не шутил. Он действительно пригласил сестру, даже не поставив меня в известность.
Галина поднялась на крыльцо, позвонила. Виктор встретил её с широкой улыбкой, обнял, взял чемоданы. А я стояла в прихожей и думала: неужели он всерьёз считает, что всё решено?
— Ольга, ты где? — крикнул муж. — Галя приехала!
Я вышла из кухни, поздоровалась сухо. Галина была вся при параде — новая куртка, модные сапоги, волосы свежо покрашены. Не похоже, чтобы она бедствовала.
— Ну что, покажешь мою комнату? — спросила она, даже не поздоровавшись толком.
— Какую комнату? — холодно переспросила я.
— Ольга, не начинай, — одёрнул меня Виктор. — Галя, проходи, сейчас покажу.
Они прошли в мамину комнату. Галина оглядела её критически — мебель, обои, расположение окна. Мама сидела в кресле и молчала, но руки её дрожали.
— Неплохо, — протянула Галина. — Светло. Правда, обои староватые, но это поправимо. И кровать можно поменять...
— Ты собираешься делать здесь ремонт? — не выдержала я.
— А что? Если я тут жить буду, должно быть удобно, — Галина пожала плечами. — Витя говорил, что тёща скоро съедет.
Мама побледнела ещё больше, попыталась встать с кресла.
— Тамара Константиновна, сидите, сидите, — небрежно махнула рукой Галина. — Я не тороплю. Но чемоданы мои уже здесь, так что...
И тут что-то во мне щёлкнуло. Словно натянутая струна лопнула.
— Пока мама здесь — никто не переедет! — громко сказала я.
Наступила тишина. Виктор уставился на меня, будто увидел впервые. Галина растерянно хлопнула глазами.
— Оля, что с тобой? — тихо спросил муж.
— Со мной всё в порядке. Это с вами что-то не то. Мама больна, она живёт в своей комнате, и никто её оттуда не выгонит.
— Ольга, не горячись, — начал Виктор, но я перебила:
— Не смей мне говорить, что делать! Двадцать лет я тебя слушалась во всём. Но теперь хватит!
— Ты что, с ума сошла? — Виктор повысил голос. — При Гале устраиваешь сцены!
— Это не сцена. Это моя позиция. Мама никуда не поедет.
Галина нервно засмеялась:
— Ой, Витя, а у тебя жена с характером оказалась! Я-то думала, тихоня...
— Тихоня? — я посмотрела на неё в упор. — Возможно. Но когда речь идёт о моей матери — я не тихоня.
— Ольга, прекрати немедленно! — рявкнул Виктор. — Ты меня позоришь!
— А ты меня не позоришь? Привёл сестру в дом, даже не спросив разрешения у жены? Решил выкинуть мою больную мать на улицу?
— На улицу? — возмутилась Галина. — Да кто вообще говорит про улицу? У неё же есть подруги, дальние родственники...
— У неё есть дочь, — тихо, но отчётливо произнесла я. — И дочь не позволит никому её обижать.
Виктор схватил меня за руку:
— Ты меня слышишь? Я сказал — решение принято!
— А я сказала — нет! — вырвала руку. — И впервые в жизни сказавши — не отступлю.
Мама тихонько заплакала. А я вдруг поняла — здесь оставаться нельзя. Не в этой атмосфере, не с этими людьми, которые готовы растоптать больную женщину ради собственного удобства.
— Собираю сумку и иду к Валентине, — сказала я спокойно. — Побудем с мамой у неё несколько дней. Пока вы тут не определитесь.
— Никуда ты не пойдёшь! — заорал Виктор.
— Посмотрим.
Через полчаса мы с мамой сидели в такси. Чемодан был собран быстро — на всякий случай я взяла маминых лекарств на неделю.
— Доченька, может, не стоило так резко? — шептала мама.
— Стоило, мамочка. Давно стоило.
Точка невозврата
Три дня мы прожили у Валентины. Три дня, за которые я много думала, много плакала и наконец поняла — назад дороги нет. Либо я научусь отстаивать себя и маму, либо так и останусь безвольной тряпкой до конца жизни.
Валентина была золотом. Не задавала лишних вопросов, просто окружила нас заботой. Маме постелила в гостиной, мне — на диване в своей комнате. Готовила, убирала, даже к врачу маму сводила — проверить давление.
— Ты знаешь, Оль, — сказала она вечером, когда мы сидели на кухне за чаем, — я тебя двадцать лет жду, когда ты наконец скажешь мужу "нет". Думала, никогда не дождусь.
— Сама не верю, что решилась, — призналась я. — Всю жизнь боялась конфликтов.
— А теперь?
— А теперь... Теперь больше боюсь потерять себя окончательно.
Виктор звонил каждый день. Сначала требовал вернуться немедленно, потом начал уговаривать, потом угрожать. А сегодня утром пришёл сам.
Стоял на пороге у Валентины мрачный, небритый. Похоже, спал плохо.
— Ольга, хватит дурить. Возвращайся домой.
— Какой дом? — спросила я. — Где моей маме места нет?
— Галя уже там живёт. Она деньги за коммуналку платит, помогает по хозяйству...
— Как мило. А мама что — не помогала? Пироги не пекла, рубашки не гладила?
— Не передёргивай. Галя молодая, здоровая. От неё больше пользы.
Я смотрела на этого человека и думала: неужели я его когда-то любила? Неужели мне казалось, что он добрый и справедливый?
— Витя, ты даже не спросил, как мама себя чувствует. Три дня прошло — ни разу не поинтересовался.
Он смутился, но быстро взял себя в руки:
— Ладно, как там Тамара Константиновна?
— Плохо ей. Давление скачет, сердце болит. Врач говорит — от стресса.
— Ну... привыкнет. В её возрасте нужно быть гибче.
Гибче. Больной семидесятилетней женщине нужно быть гибче ради комфорта его тридцатипятилетней сестрицы.
Вечером я приняла решение. Окончательное.
Мы вернулись домой. Галина встретила нас с кислой миной — видно, не ожидала увидеть маму снова. Виктор делал вид, что всё нормально, даже ужин приготовил.
Сели за стол. Ели молча. Напряжение висело в воздухе, как туман.
И тогда я заговорила. Спокойно, без крика, без истерик:
— Я хочу сказать вам всём кое-что важное. Мама остаётся в этом доме. В своей комнате. И если кого-то это не устраивает — я готова уйти сама.
Галина чуть не подавилась супом. Виктор медленно поднял глаза:
— Что ты сказала?
— То, что сказала. Мама больна, ей нужен уход. Я её дочь, и моя обязанность — о ней заботиться. Если ты считаешь, что твоя сестра важнее моей матери — значит, мы с тобой разные люди. И жить вместе нам незачем.
— Оля, ты серьёзно? — прошептал Виктор.
— Абсолютно серьёзно. Впервые в жизни — абсолютно серьёзно.
Мама плакала беззвучно. Галина растерянно смотрела то на меня, то на брата. А Виктор молчал. Долго молчал.
Наконец произнёс:
— Мне нужно подумать.
— Думай, — кивнула я. — Только учти: решение принимать буду не только я. Мама тоже имеет право голоса в вопросах, которые её касаются.
Впервые за двадцать лет брака я чувствовала себя сильной. Страшно, но сильной.
Новая жизнь
Неделя прошла в странной тишине. Виктор ходил мрачный, о чём-то думал. Галина собрала чемоданы и уехала к подруге — "на время", как она сказала. А мы с мамой жили, как жили раньше. Готовили вместе, смотрели сериалы, гуляли по вечерам во дворе.
Но что-то изменилось. Не только во мне — в доме. Воздух стал легче, что ли. Мама перестала вздрагивать от каждого звука, снова начала напевать за готовкой. А я... я почувствовала вкус к жизни. Впервые за долгие годы.
В субботу утром Виктор зашёл на кухню, где мы с мамой завтракали. Сел рядом, долго молчал. Потом вдруг сказал:
— Ты была права, Оля.
Я чуть не подавилась кофе. Мама удивлённо подняла глаза.
— В чём права? — осторожно спросила я.
— Во всём. Я не должен был принимать решение за тебя. Не должен был... — он запнулся, — не должен был заставлять Тамару Константиновну уезжать. Это её дом.
Мама тихонько всхлипнула.
— Прости меня, — обратился Виктор к ней. — Я повёл себя как... как эгоист.
— Витенька, что ты... Мы же семья, — прошептала мама.
— Семья, — кивнул он. — А в семье не выгоняют стариков. Не командуют жёнами без их согласия.
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Когда он в последний раз извинялся? Когда признавал свою неправоту?
— А Галя? — спросила я.
— Галя взрослый человек. Найдёт себе жильё. Я уже дал ей денег на первоначальный взнос за квартиру. Одолжил, разумеется.
— Она не обиделась?
— Обиделась. Но поймёт. Рано или поздно поймёт.
Мы допили кофе в тишине. Потом Виктор встал, подошёл ко мне:
— Оля, я не хочу тебя терять. Ты это знаешь?
— Знаю теперь, — ответила я.
— И ещё... Если хочешь вернуться на работу — возвращайся. В библиотеку, куда угодно. Я больше не буду... командовать.
Я кивнула. Слова застряли в горле.
Вечером мы сидели с мамой на веранде. Пили чай с её фирменным яблочным пирогом. Осенний воздух был свежий, прохладный. В саду желтели листья, где-то вдалеке лаяла собака.
— Знаешь, мама, — сказала я, обнимая её за плечи, — я впервые в жизни сказала "нет". И не пожалела.
— Доченька моя, — мама погладила меня по руке, — я так гордилась тобой в тот вечер. Такая сильная стала... Прямо как в детстве, когда за котёнка с мальчишками дралась.
Мы засмеялись. А потом сидели молча, смотрели на звёзды и думали каждая о своём.
Я думала о том, что жизнь только начинается. В сорок лет — только начинается. И что больше никому не позволю решать за меня, кого любить, где работать, как жить.
А мама думала, наверное, о том, что её дочка наконец повзрослела. По-настоящему повзрослела.
Завтра я пойду в библиотеку — узнать, есть ли вакансии. Послезавтра позвоню старым подругам, с которыми так давно не виделась. А через неделю мы с мамой поедем в театр — она так любит оперетту, а я уже много лет не была.
Жизнь налаживается. Медленно, но верно.
И главное — я больше не боюсь её менять.