«В венгерской глубинке все будто замирает — то ли от жары, то ли от тревоги… Но под внешне спокойной оболочкой зреют страсти. Надя живет в чужом доме, по чужим правилам — но внутри нее все громче звучит голос собственного сердца. Иногда все решает случайный взгляд или чей-то шаг в сторону. В этой главе — тонкие переломы, тревожные предчувствия и теплый свет того, что может оказаться настоящей любовью… или бедой».
Глава 18
Как и ожидала Надя, Беата ничего не сказала Ласло, но и с ней она больше не заговаривала на эту скользкую тему. Надежда подозревала, что та просто затаилась. Она просто молчала, словно не замечала Надю.
Это молчание было не перемирием, а затишьем. И Надя чувствовала: Беата ждет момента, не может быть, чтобы эта женщина сдалась просто так.
Она не имела никакого слова в семье Ласло. Да, ее уважали, к ней хорошо относились, но все же она была всего лишь женщиной, которая помогала по хозяйству: она не садилась за один стол с Ласло, ее комната была там же, где и комната садовника, и главное — Ласло платил ей зарплату, а это значило, что она работала в этой семье.
Надя видела, как ей хотелось быть значимой, но и Милош, и Ласло воспринимали ее лишь как ту, которая могла вкусно накормить, обеспечить уют и комфорт. Они были ей благодарны, но не более того.
Сначала Наде было даже неудобно пользоваться теми благами, которые создавала Беата, а потом она решила вообще не заморачиваться, потому что была уверена, что не задержится этом доме надолго. Она чувствовала, что он не станет ее домом.
Надя очень скучала по маме, да и за бизнесом нужно было приглядывать. Не видела она себя жительницей городка Печ. Все было просто замечательно, но тот самый червячок сомнений точил и точил: ты здесь ненадолго. Когда и как это произойдет — она не знала. Но что произойдет — была уверена.
Несмотря на это, дом Ласло постепенно становился для Нади местом покоя. Все, что в первое время пугало и тревожило, теперь воспринималось почти как родное. Она привыкла к тишине этого дома, к скрипу половиц, к неспешной речи Ласло.
Ковакс был совсем не таким как в Княжеске: в Пече он был у себя дома, он был хозяином! Надя даже постепенно привыкла к презрительному взгляду Беаты, к ее всегда поджатым губам.
…Однажды утром, зайдя на кухню, Надя увидела, как Беата поспешно убирает что-то в карман фартука. Спустя пару дней она заметила, как она беседовала с женщиной, которая приносила через день молоко, а та слишком пристально и удивленно посмотрела на Надю, а потом что-то переспросила у Беаты, а та кивнула, будто подтверждая: «Ну а я тебе что говорила?»
Садовник, раньше такой приветливый и улыбчивый, стал цедить утреннее приветствие сквозь зубы, а шутить и разговаривать с ней перестал вообще. Мелкие, но неприятные штрихи начали складываться в тревожную картину.
— Что бы ты ни задумала, Беата, — сказала Надя сама себе, — я не дам тебе разрушить то, что у меня есть.
Между тем отношения с Ласло становились все крепче. Они уже очень были похожи на отношения мужа и жены. По ночам он становился нежным и властным одновременно, как будто хотел не просто владеть ею, а растворить ее в себе. Надя отвечала ему с удвоенной страстью — ведь только так она могла унять ту тревогу, которую вызывал в ней Милош.
А Милош все чаще задерживал на ней взгляд. Если она что-то рассказывала, то слушал ее особенно внимательно, задавал вопросы, шутил, никогда не упускал момента пообщаться.
Иногда, проходя мимо, едва касался ее руки, будто случайно, но Надя понимала, что нет.
Она избегала встречаться с ним глазами, прятала руки, старалась не попадаться на его пути, всячески уклонялась от даже мимолетных встреч наедине.
Если выходила из своей комнаты или из спальни Ласло, и вдруг в коридоре оказывался Милош, Надя тут же возвращалась и выходила вновь лишь спустя время.
И одновременно она ловила каждый его взгляд, смеялась его шуткам, ощущала себя живой, желанной. От этого было страшно, и от этого хотелось спрятаться. И в то же время это было волнующе и прекрасно.
Она нарочно при всех клала руку на плечо Ласло, целовала его в висок, шептала что-то на ухо, прижималась к нему, а Ласло, довольный, обнимал ее крепко и называл «кедвешем» — милая, что особенно злило Беату. Надя видела это. И расстраивало Милоша, что тоже было ей заметно. Ей ли одной?
Надя регулярно говорила с мамой по телефону: у Тани было все хорошо настолько, что она даже стала ездить к Дусе и проводить там достаточно много времени, общаясь с посетителями и помогая на кухне. В столовой дела шли просто отлично.
Как-то при таком разговоре Таня рассказала Наде, что была у врача, и он остался доволен ее состоянием. Чтобы укрепить результат, он посоветовал какое-то французское лекарство, которого не оказалось в Княжеске и даже в Новосибирске.
Надя сказала об этом Ласло с тоской, но мужчина лишь рассмеялся:
— Ты забываешь: мы в Европе. Я закажу это лекарство без проблем Иштвану, он сейчас в Париже — привезет на той неделе. Только нужно будет съездить за ним в Будапешт.
— Спасибо вам! — обрадовалась Надя. — Я бы очень хотела побывать еще раз в Будапеште хотя бы пару дней. Это возможно? — она умоляюще посмотрела на Ласло.
— Конечно! Какой же я осел! Тебе хочется эмоций, развлечений, покупок! Обязательно поедем, Надюша. Погуляем, сделаем шоппинг, заночуем в отеле, — он обнял ее и поцеловал.
Она обрадовалась, как дочка порадовалась бы обещанию отца провести с ней время.
Но в тот день, в который собирались ехать за посылкой из Франции, что привез из Парижа Иштван, у Ласло образовались неотложные дела по бизнесу.
— Съездить в город сегодня у меня не получится, — проворчал он. — Милош, — обратился он к сыну, — отвези Надю, прошу тебя. Иштван просил забрать лекарство сегодня же. Он уезжает в Софию. Поможешь? — отец вопросительно посмотрел на сына. — И вообще, походите там по аптекам, по магазинам.
Милош кивнул отцу и поднял глаза на Надю. Она почувствовала, как все в ней сжалось от страха и приятно затрепетало от ожидания чего-то, что вот-вот произойдет. И это будет ужасно и прекрасно одновременно.
— Ласло, давайте все же поедем с вами, как и собирались! Вместе. Не получается сегодня, давайте поедем завтра? — со слезами в голосе, трепетно сжав его руку, попросила она.
— Надюша, Иштван уедет завтра, — Ласло обеспокоенно посмотрел на Надю. — А я и завтра тоже не смогу. У меня важные переговоры. Почему ты так расстроилась? Мы съездим с тобой обязательно! Но завтра надо забрать посылку! Иштван купил еще кое-что по моей просьбе. Ты будешь довольна! Духи, украшения, конфеты…
— Пусть тогда Милош съездит сам и заберет все!
— Ты не хочешь ехать в Будапешт? Ты же хотела!
— Я хочу с вами!
— Надюша, я тебя не понимаю! — Ласло тревожно и даже подозрительно взглянул на Надю.
— Хорошо, конечно, — она быстро кивнула. — Я сейчас соберусь и буду готова через полчаса.
Надя, поднимаясь в спальню, ругала себя за то, что чуть было не выдала своих чувств.
…Поездка выдалась жаркой. Окна были открыты, ветер трепал волосы Нади. Милош молчал, только один раз взглянул на нее — долго, но сдержанно. Она это видела.
— Знаешь, — сказал он вдруг, когда уж почти въезжали в город, — я все понимаю, вижу границы. Понимаю, кто ты для отца. И мне сейчас будет нелегко… кое-что тебе сказать… но я должен…
Сухой ветер шевелил макушки тополей, и тень от них колыхалась по земле, как вода. Они будто плыли, а не ехали. Надя смотрела в это движение и не могла понять — все ли на своих местах, или вот-вот расползется. Сознание уходило…
— Молчи, пожалуйста, молчи… — Надя почувствовала важность момента, все замерло внутри нее.
— Но я должен сказать, я не могу больше молчать, иначе меня просто разорвет. Надя… я … я… тебя люблю, — выкрикнул он и остановил машину, резко съехав на обочину.
Она застыла, будто его слова ударили ее по щекам, потом еще раз и еще! В груди у нее колотилось, в ушах гудело, воздуха не хватало. Казалось, он весь вышел из машины, и они сейчас задохнутся.
— Милош, — тихо сказала она, медленно повернувшись к нему. — Не надо. Нельзя нам… это плохо… очень плохо…
Он смотрел на нее с болью, но не отводил взгляда.
— Я знаю… Знаю, что мне нельзя любить тебя… это предательство. Но я люблю тебя, Надя. Это сильнее меня. Понимаешь?
Ей хотелось кинуться к нему, обнять, прижаться и сказать о своей взаимности, но она перебила его резко, почти грубо:
— Не надо! Прекрати. Ты не имеешь права! Больше никогда мне этого не говори. Не смей! Забудь! Слышишь? Я люблю твоего отца, — твердо сказала она.
Хотела еще добавить, что его не любит совсем, но не смогла…
— Я не хочу ничего разрушать. Но я хочу, чтобы ты знала… Я люблю тебя, — снова повторил он твердо. — Это со мной случилось.
— Милош… — она заговорила, и голос у нее дрогнул. — Я не могу. Мы не имеем права. Ты — сын Ласло. Он мне верит. И… я… — она отвернулась к окну, чтобы скрыть дрожащие губы. — Все слишком сложно. Я не должна даже думать об этом.
— Но ты думаешь, — тихо сказал он.
Ее голос был тихий, как трава под ногами, но почему-то голос звучал будто внутри него. Сердце щемило от радости, что сказал, и от боли, которую надо научиться не чувствовать.
Она не ответила. И он больше не говорил.
Сердца обоих бились неуверенно — как птицы, заплутавшие в темной комнате. Все казалось зыбким, будто мир стал тонкой льдинкой, по которой они теперь шли — вместе и врозь. Осторожно, чтобы не провалиться в чувства, от которых нет спасения.
Татьяна Алимова
Все части здесь⬇️⬇️⬇️
Рекомендую прочитать ⬇️⬇️⬇️
Этот рассказ вызывает неоднозначные эмоции! Какие вызовет у вас?⬇️⬇️⬇️