Недавно приснилось лето.
Тёплое, душистое, бабушкино. Я сижу во дворе — босиком, с растрёпанной косой, в платье в ромашку. На коленях — миска с молоком и черникой. Ложка за ложкой — и такое счастье внутри, тёплое, спокойное, как шелест листвы над головой. И вдруг — будто запах из детства просочился в сон — так захотелось той самой картошки. Печёной в углях, как тогда, осенью, на огороде. Когда костёр потрескивает, рубашка пахнет дымом, и все вокруг будто улыбаются глазами. Картошка — горячая, обугленная, ещё шипит. Берёшь её в ладони, а она обжигает, перекладываешь из руки в руку и смеёшься сквозь «Ай! Ай!». А потом — разламываешь, а внутри — мягкая, рассыпчатая, как солнце на закате. Подуешь чуть-чуть — и ешь прямо с кожурой.
С хлебом. Или с кусочком сальца. А может, с зелёным луком или огурчиком, который хрустит так, что бабушка из кухни выглядывает: «Не подавись, девонька!» А потом — чай.
Из старенького, закопчённого чайника, на костре. Сладкий, крепкий, в эмалированной кружке.