Научная фантастика.
Глава 2: Дар и Отчаяние
Центральный парк. Поздний вечер. Следующий день после эксперимента.
Холодный, промозглый ветер с реки гнал по аллеям Центрального парка опавшие листья, выбивая последних гуляющих. Фонари, уже включенные, отбрасывали на сырую землю длинные, дрожащие тени. У большого, уже не работающего фонтана, под скелетом облетевшего вяза, стоял молодой человек со скрипкой. Кирилл.
Он втиснулся в тонкий, потертый на локтях свитер, поверх которого был наброшен старый, не по размеру большой пиджак – явно чужой, доставшийся неизвестно как. Джинсы были потерты до белизны на коленях. На ногах – потрепанные кеды, промокшие насквозь. Но скрипка в его руках… Она была не новой, с потертостями лака, но ухоженной, с теплым, глубоким тембром звучания. Это был единственный предмет в его жизни, за которым он ухаживал с религиозным трепетом.
Он прижал инструмент к подбородку, почувствовав знакомое, успокаивающее прикосновение дерева. Его пальцы, тонкие и длинные, но с огрубевшими подушечками от постоянной работы и холода, легли на гриф. Он закрыл глаза, на мгновение забыв о леденящем ветре, о пустом желудке, сводившем спазмами, о сырости, проникающей в кости. Он взял смычок – и зазвучал Паганини.
Это был не просто нотный текст. Это был вихрь эмоций, вырвавшийся из самой глубины его существа. Скрипка плакала и смеялась, стонала и ликовала под его пальцами. Сложнейшие пассажи лились с невероятной чистотой и скоростью, словно не требующими усилий. Он вкладывал в музыку все: свою тоску по теплу и сытости, свою нерастраченную нежность, ярость против несправедливости мира, и ту необъяснимую, врожденную магию, которая заставляла случайных прохожих останавливаться, забыв о своих делах, и слушать, затаив дыхание.
Перед ним на мокром асфальте лежала вывернутая наизнанку старая кепка. В ней болталось несколько жалких монет и пара смятых бумажек мелкого достоинства. Достаточно на самый дешевый ужин в забегаловке у вокзала. Достаточно, чтобы не упасть в голодный обморок завтра.
Последний аккорд прозвучал, как выстрел, и замер в холодном воздухе. Кирилл открыл глаза. Вокруг никого. Лишь ветер шелестел листьями. Он вздохнул, увидев скудное содержимое кепки. Горькая усмешка тронула его губы. Гений? Виртуоз? На что ему это, если он не может купить матери теплое пальто на зиму? Если он вынужден снимать каморку в сыром подвале на окраине, где по стенам ползет плесень, а соседи – крысы и отчаяние?
Он бережно уложил скрипку в футляр – его единственное настоящее богатство, выменянное когда-то на пару золотых зубов покойного деда. Поднял кепку, пересчитал жалкие гроши. Хватит на миску дешевого супа и кусок хлеба. И все. Опять. Завтра – снова в парк. А там – зима…
Трущобы у Вокзальной площади. Поздний вечер.
Запах стоял специфический: затхлость подвалов, дешевый табак, пережаренное масло из соседней забегаловки, гниющие отбросы в переулке и вездесущая сырость. Кирилл спустился по облезлым, липким ступеням вниз, к двери своей "комнаты" – бывшему угольному хранилищу в подвале старого дома. Ключ заскрипел в замке. Внутри – крохотное пространство, заставленное койкой с продавленным матрасом, ящиком вместо стола и плиткой-«печкой». На стене – единственное украшение: выцветшая фотография женщины с добрыми, но усталыми глазами – его мать, живущая теперь в глухой деревне, больная, живущая на его редкие переводы.
Он зажег керосиновую лампу (электричество отключили за неуплату), поставил на плитку кастрюльку с водой и суповым концентратом. Пахло дешевой химией. Он сел на койку, достал скрипку, не открывая футляр, просто прижал его к груди. Сквозь тонкую стену доносился кашель соседа-алкоголика и плач ребенка. Отчаяние, густое, как смог, заползало в душу. Талант? Дар? Проклятие! Он мог бы играть в лучших залах мира, но у него нет диплома консерватории, нет связей, нет денег даже на приличную одежду для прослушивания. Мир требовал бумажек, а не музыки души.
Внезапно раздался громкий, настойчивый стук в дверь. Не обычный для соседей. Кирилл вздрогнул. Кто? Хозяин за долги? Милиция? Он недвижился, затаив дыхание. Стук повторился – еще громче, властнее.
– Кирилл? Откройте! По делу! – прозвучал низкий, незнакомый голос.
Сердце бешено заколотилось. Кирилл медленно подошел к двери, не отпирая цепочки.
– Кто там?
– Откройте. Вам предложение. Хорошее предложение. От Виктора Сергеевича Громова. – Голос звучал ровно, без угрозы, но и без возможности отказа.
Имя Громова било по сознанию, как молот. Олигарх? Миллиардер? Что ему нужно в этом подвале? Кирилл, дрожащими руками, снял цепочку и открыл дверь. В проеме стояли два человека. Один – крупный, в темном пальто и шапке, с каменным лицом телохранителя. Другой – в дорогом, но неброском костюме, с гладко выбритым лицом и проницательными глазами дельца. Это был не Громов, но явно его человек.
– Кирилл? – спросил костюм, окидывая тесную каморку и его самого оценивающим взглядом. Взгляд скользнул по скрипке, задержался на ней дольше, чем на Кирилле. – Меня зовут Семен. Мы слышали вашу игру. Виктору Сергеевичу… впечатлился. Он предлагает вам сотрудничество. Краткосрочное, но очень выгодное.
– Сотрудничество? – Кирилл сглотнул. – Я… я просто играю на скрипке.
– Именно поэтому вас и нашли, – улыбнулся Семен, но улыбка не коснулась глаз. – Виктор Сергеевич финансирует уникальный научный проект. Требуется человек с исключительным, природным музыкальным талантом. Для… демонстрации возможностей технологии. Один день работы. Аванс – пятьсот долларов. Полный расчет по завершении – еще пять тысяч. Наличными. Сегодня же часть.
Пять тысяч долларов. Сумма, невообразимая для Кирилла. Год жизни без голода? Новое пальто матери? Лекарства? Съем нормальной комнаты? Голова закружилась. Но инстинкт самосохранения кричал: "Подвох!".
– Что… что я должен делать? – спросил он сдавленно. – Какая технология?
– Это сложно объяснить без подготовки, – отмахнулся Семен. – Безопасно. Современные нейроисследования. Вам нужно будет… поделиться вашим даром. На время. Для важного эксперимента. Ваш талант станет ключом к научному прорыву! – Голос Семена звучал убедительно, пафосно. – И, конечно, это шанс для вас. Шанс вырваться отсюда. Помочь вашей матери. – Его взгляд упал на фотографию на стене. Кирилл похолодел. Они знают о матери.
Соблазн был огромным. Как магнит. Но страх сковывал.
– А если… если что-то пойдет не так? Со мной? Со… скрипкой? – Он машинально сжал футляр.
– Абсолютно исключено, – Семен сделал шаг вперед. Телохранитель остался в дверях. – Все под контролем ведущих ученых. Это НИИ "Ньютон". Государственное учреждение. Риск нулевой. А награда… – Он достал из внутреннего кармана толстую пачку купюр, перетянутую банковской лентой. Пятьсот долларов. Зеленые, хрустящие, пахнущие властью и возможностями. – Аванс. Сегодня. Остальное – завтра вечером. После успешной демонстрации. Вам нужно только подписать стандартный договор об участии в исследовании и конфиденциальности. – Он достал стопку бумаг.
Кирилл смотрел на деньги. Потом на фотографию матери. Потом на сырые, заплесневелые стены своей конуры. Он вспомнил пустую шапку в парке. Вспомнил жадный взгляд хозяйки дома, требующей плату. Вспомнил кашель матери в телефонную трубку. Отчаяние перевесило страх. Оно было тяжелее, гуще, реальнее.
– Я… я согласен, – прошептал он, чувствуя, как предает что-то важное в себе.
НИИ "Ньютон". Сектор "Гиппократ". Утро следующего дня.
Вольский чувствовал себя так, будто не спал неделю. Глаза горели, во рту стоял вкус меди. Он пил третью кружку крепчайшего, почти черного чая, но дрожь в руках не проходила. После визита Громова лаборатория казалась ему ловушкой. Анна молча протирала линзы микроскопа, ее лицо было напряженным, замкнутым.
– Он нашел донора, – сказал Вольский тихо, не глядя на нее. – Музыканта. Уличного скрипача. Талантливого, судя по газетам. Кирилл.
Анна вздрогнула.
– Уже? Но Аркадий Иванович! Мы не готовы! Крысы… аномалии…
– Я знаю, Анна! – Вольский резко обернулся, чай расплескался. – Я знаю! Но Громов… он не оставил выбора. Он придет с ним сюда. Сейчас. С его… людьми. – Он с отвращением произнес последнее слово. – Мы должны… попытаться минимизировать риски. Снизить мощность передачи. Увеличить фильтрацию шумов. Сделать все возможное.
– Возможное? – Анна встала, ее глаза горели. – Мы не знаем что возможно! Мы не знаем, как передача сложного сенсомоторного навыка, да еще и связанного с глубокой эмоциональной памятью, скажется на мозге человека! Музыка – это не лабиринт для крысы! Это нейрохимический коктейль, память, эмоции, мышечная память! Это…
Дверь лаборатории распахнулась без стука. На пороге стоял Громов. Он был в отличном настроении, бодр, от него пахло дорогим парфюмом и сигарой. Рядом с ним – Семен, тот самый "переговорщик". А между ними – Кирилл.
Юноша выглядел потерянным и напуганным. Его потертая одежда казалась еще более жалкой на фоне роскоши Громова и стерильно-убогой обстановки лаборатории. Он вжал голову в плечи, его глаза широко открыты, бегают по странным приборам, проводам, блестящим иглам. Он крепко прижимал к груди футляр со скрипкой, как единственное спасение. Вольского поразила бледность его лица и глубокая тень страха в глазах.
– Аркадий Иванович! – Громов весело вошел, похлопал Вольского по плечу, не обращая внимания на его вздрагивание. – Знакомьтесь! Кирилл. Наш ключ к успеху! Настоящий самородок! – Он повернулся к Кириллу, его улыбка стала шире, но холоднее. – Кирилл, это доктор Вольский. Тот самый гений, который… познакомит мир с твоим даром по-новому. И Анна Петровна, его правая рука. Все в сборе? Начинаем презентацию? Мои партнеры ждать не любят.
– Виктор Сергеевич, – начал Вольский, стараясь говорить твердо, но голос предательски дрожал. – Процедура требует подготовки. Настройки. Мы должны провести предварительные тесты, снять базовые показатели ЭЭГ, убедиться…
– Аркадий Иванович, – Громов перебил его, его голос потерял веселость, в нем зазвучала сталь. – Время – деньги. Дорогие деньги. У нас есть договор с Кириллом. – Он кивнул Семену, тот протянул Вольскому несколько листов бумаги. Стандартная форма согласия на исследование, но внизу мельчайшим шрифтом – пункты о полной ответственности участника за любые последствия и о неразглашении под угрозой гигантского штрафа. Подпись Кирилла была неровной, дрожащей. – И у нас есть реципиент. Очень показательный. – Громов усмехнулся. – Михаил Борисович, войдите!
В лабораторию вошел человек. Это был Петр Семенов, известный в узких кругах музыкант. Посредственный скрипач из городского оркестра, но обладающий громким именем, приобретенным не талантом, а связями и браком с дочерью бывшего министра культуры. Он был одет с иголочки, от него пахло дорогим одеколоном и самодовольством. Его взгляд скользнул по Кириллу с нескрываемым презрением.
– Петр Семенов любезно согласился продемонстрировать эффективность технологии, – объявил Громов. – Контраст, как вы понимаете, будет… разительным. Кирилл поделится своим даром. Петр Михайлович… продемонстрирует результат. Публике. А публика у меня сегодня требовательная, Аркадий Иванович. Очень.
Вольский почувствовал, как его тошнит. Он посмотрел на Кирилла. Юноша смотрел на Семенова, потом на свои потертые кеды, потом на Вольского. В его взгляде был немой вопрос: "Зачем я здесь? Что они со мной сделают?" И глубокая, животная тревога. Анна стояла бледная, как стена лаборатории, ее пальцы вцепились в спинку стула.
– Начинаем, доктор, – приказал Громов, его ледяные глаза были непроницаемы. – Прямо сейчас. Или я найду того, кто сможет. А ваш "Прометей"… отправится на свалку истории. Вместе с вашей репутацией. И пенсией.
Вольский опустил голову. Он чувствовал себя палачом, ведущим невинную жертву на плаху. Его руки сами потянулись к пульту "Прометея". Он не мог смотреть в глаза Кириллу.
– Анна… – его голос был хриплым шепотом. – Подготовьте… донора. Реципиента. Наложите электроды. Протокол… "Орфей-Альфа". Минимальная мощность. И… Господи, помоги нам всем.
Взгляд Кирилла, полный слепого ужаса, встретился с его взглядом. Вольский быстро отвел глаза. В лаборатории запахло озоном, страхом и предательством. "Прометей" загудел, готовясь к передаче не просто навыка, а самой души музыки – из рук отчаяния в руки циничного расчета.
———
Продолжение следует...