Нашёл на одном зарубежном сайте прелюбопытную зарисовку о путешествии американских туристов снятых фотографов Эдвардом Кларком для журнала LIFE. Фактологию оставлю на совести первоисточника, материал стоит расценивать в большей степени как художественный, с опорой на реальный факт пребывания американцев, предположительно из состава труппы спектакля «Порги и Бесс» в Ленинграде в зиму 1955-1956 года.
Декабрь, 1955 год.
Мы ступили на заснеженную землю СССР ранним утром, когда темнота ещё не уступила городу свет. Самолёт тряхнуло при посадке — и вот он, железный занавес, как его называли в газетах, оказался вовсе не стеной, а прохладным, пахнущим углём и инеем воздухом, в который мы сразу же вдохнули всю экзотику Восточной Европы. Мы приехали с «Порги и Бесс», с музыкой Гершвина и надеждой на то, что даже через музыку можно сократить расстояние между двумя мирами.
В аэропорту нас встречали молча — ни цветами, ни плакатами. Только дежурные взгляды и человек с табличкой на английском: «Everyman Opera». Мы сели в большие серые автобусы, окна которых замерзли почти сразу, как только мы отъехали от полосы. Далее поезд до Санкт-Петербурга и знакомства с новой для нас страной.
«Астория»: как в кино, только холодно
Гостиница «Астория» — здание с царским налётом и портерами в сапогах до колен. Холл был полон странных фигур: китайские чиновники с лаковыми чемоданами, казаки с усами, тётушки в валенках. Я тогда ещё не знала, что нас распределят по номерам в порядке, известном только советской бюрократии. Моя подруга Нэнси, костюмер, получила номер с видом на Исаакиевский собор и ванной, в которой можно было бы утопить рояль. Я же, ведущая партия Клары, жила в комнате, похожей на монашескую келью.
Но нас это не смутило. Мы ждали худшего. А оказалось, что чай в термосах подают в номер, в шкафах — настоящие хрустальные бокалы, а горничные с неподдельной гордостью называли нас «артистами из Америки».
Есть непроверенная информация о том, что почему-то технический персонал разместили в лучших номерах чем артистов.
Пальто сдавать обязательно
Вечером — репетиция в Кировском театре. Мы были в восторге: это не просто театр, это храм. Канделябры, колонны, тишина за кулисами. И — холод. Я была в меховой накидке, но её строго попросили сдать в гардероб. Оказалось, в СССР недопустимо находиться в пальто в театре, даже если в зале минус пять. Да, это было «некультурно». Я почти плакала, прощаясь с мехом, но зато впервые увидела, как дирижёр репетирует в перчатках.
На премьеру пришли все: советская публика, партийцы, переводчики, музыковеды. Люди вставали с мест, чтобы разглядеть нас — как будто мы были не людьми, а экспонатами из заграничной витрины. Опера началась, и зал замер. Некоторые, я уверена, не понимали ни слова. Но когда зазвучал финал, аплодисменты не утихали добрых десять минут.
Рождество по-русски
Наш Рождественский вечер прошёл в ресторане «Европейский». На столах — селёдка, винегрет, заливное, но и индейка, любезно заказанная специально для нас. Советские организаторы удивили всех — они поставили ёлку, украшенную звёздами и самодельными игрушками. Кто-то принес аккордеон. Мы пели «Silent Night», а они — «Тихую ночь» на русском. Глядя на лица, я подумала: а ведь здесь никто не хочет войны. Просто живут по-другому.
Фотоаппарат вместо пистолета
С нами был фотограф Эдвард Кларк из LIFE. Его аппарат щёлкал без остановки: фасады зданий, дедушки на санках, дети, лепящие снежных баб. А ещё — наши лица. На одной из его фотографий — я в меховой шапке, с нотами «Summertime» в руках, стою на фоне Невы. Всё это было почти киношно.
Кларк говорил, что снимать в СССР — всё равно что ловить снежинки сачком: их много, они прекрасны, но каждую надо заслужить. Особенно — уличные сцены. Однажды к нему подошёл мужчина в фуражке и вежливо попросил "больше не фотографировать электрички". Мы решили не спорить.
Борщ и биг-бенд
Вечерами мы слушали русские песни по радио — это было чем-то вроде джаза, но с гармонью. На одной из встреч кто-то из местных привёл юных музыкантов, и они сыграли «It Ain’t Necessarily So». Под гармонь. Это было странно и прекрасно. Мы, конечно, сыграли в ответ «The Man I Love». Русские хлопали, будто были на стадионе.
Но бывало, что после культурной программы, включавших посещение не только достопримечательностей, но и образцовых советских производств мы просто сразу же падали на кровати и тут же засыпали.
Разговоры, что греют сильнее шерсти
Мне запомнилась встреча с переводчицей Мариной. Она учила английский по радиопередачам, работала в университете, мечтала съездить в Нью-Йорк. Мы говорили о всём — о моде, о книгах, о балете. Я спросила, каково это — жить за железным занавесом. Она ответила: «А вы уверены, что у вас его нет?»
Эта фраза осталась со мной надолго.
Эпилог в сугробах
Наш отъезд был как пробуждение. На перроне кто-то подарил нам открытки с зимним Петергофом. Мы уезжали, а город оставался — заснеженный, таинственный, с пряным запахом чёрного хлеба и хвои, с заледенелыми окнами, в которых отражалась наша музыка.
Я вернулась в Нью-Йорк с чемоданом, полным подарков, нот, конфет «Красный Октябрь» и каким-то странным теплом в груди. Я приехала туда с нотами Джорджа Гершвина, а уехала — с новой мелодией в сердце.
✦ Примечание: Фотографии, сделанные Эдвардом Кларком, доступны в архиве журнала LIFE и Google Arts & Culture (по запросу Porgy and Bess in Leningrad).
✦ Фактическая основа: Труппа Everyman Opera действительно гастролировала в СССР зимой 1955 года, исполняя оперу Porgy and Bess. Это событие стало культурным прорывом в отношениях двух сверхдержав в годы холодной войны.