Предыдущую главу 12 часть 1 читайте здесь.
Прошло всего полгода, как я попал на эту необъявленную войну, а кажется, минула вечность. Бесконечная череда боевых действий и бессмысленная глупость военной показухи в промежутках между боями. Но оглянешься – а вроде лишь недавно прибыл из солнечного и цветущего Ташкента в мрачный средневековый Кабул. Почти как путешествие на машине времени!
Эх, Никифор Ростовцев, бедная твоя голова да несчастные ноги... И на кой черт тебя сюда занесло? Нет тут никакого интернационализма, и не было в помине, словечко просто красивое придумали для оправдания этой бессмысленной войны!
Итак, продолжаем...
***
– Никифор, привет! Как здоровье? – перехватил меня на плацу прапорщик Айзенберг. Медик крепко вцепился в руку, и при этом очень внимательно и сочувственно глядя мне в глаза.
– Здоровье? Здоровье – хорошее, самочувствие – плохое. Скоро лопну от злости, пора куда-нибудь в горы уйти, подальше от этих проклятых проверок и комиссий. А что вид у меня неважный? – разозлился я.
– Да нет, нет! Я просто так, – начальник батальонного медпункта виновато отвел глаза в сторону.
– Впервые за полгода, «папа», ты моим здоровьем интересуешься. Даже удивительно.
В столовой мне дружески помахал рукой старший лейтенант Митрашу и присел на лавку рядом и заботливо поинтересовался:
– Ник, как самочувствие?
Обычно так спрашивают у тяжело и неизлечимо больного. Ему-то, какое дело?
– Да иди ты к че@рту! Парторг полка, медик, теперь ты – далось вам моё здоровье. За месяц никто ни о чём не спросит, а тут вдруг все интересуются, кто ни попадется на глаза. Прямо настроение испортили с утра.
В проходе с подносом двигался, вернее катился, пухлый, почти круглый, начмед полка Дормидович. Он поставил поднос на наш столик и вежливо попросил Митрошу:
– Мелентий, не будешь так любезен, уступить мне место, я с лейтенантом Ростовцевым хочу побеседовать.
– Да, да, конечно, – засуетился Митрашу и подозрительно быстро убежал, унося свои грязные тарелки.
– Товарищ лейтенант! Как дела? Почему прививочки не делаем, и всё время отлыниваем? Я всё замечаю! Вчера опять через черный ход сбежал…
– Ой, да не сбежал, а потихоньку удалился. Я терпеть не могу эти уколы. Ни разу не прививался и не болею, а все, кто с прививками, уже и тифом, и энтероколитом, и гепатитом, и малярией, и дизентерией, и паротитом переболели. Какую болезнь я еще забыл и не назвал? Холеру и чуму!
– Прививки – дело обязательное для всех, не мной это придумано, не мне и отменять, делать их необходимо всем без исключения. Только вы с Острогиным, да ещё Афоня из третьей роты всячески отлыниваете. Приходится загонять офицеров в клуб и, заставлять становиться в очередь со спущенными штанами. Я что Цербер? Вы дружной компанией опять удрали, а я не мальчишка за вами бегать! Хорошо еще флюорографию сделали, не поленились, наверное, потому что не больно?
– Ага! Флюорография – это один снимок в год, а на уколы по несколько раз в месяц направляете. Если всё вколоть, что вами назначено и прописано, то не @адница, а сплошное решето получится.
– Вот подобными рассуждениями своё здоровье и загубите. Но мы по-прежнему будем вас вылавливать и заставлять делать вакцинацию. Однажды поймаю и вколю целый букет лекарств. Я, вообще-то, по другому поводу. Как общее состояние здоровья? Как самочувствие, ничего не беспокоит?
– Да что это за утро такое: не беспокоит, не болит? Что случилось?
– Попрошу вас взять медицинскую книжку и сегодня съездить в штаб армии, в гарнизонную поликлинику. Что-то не нравится мне «флюшка», там какое-то затемнение выявлено на левом легком.
– Затемнение? Такое небольшое овальное?
– Да! А что? Давно это у тебя?
– Ах, черт, ба@лбес я ба@лбес! Это перед съемкой, когда я грудью к аппарату прислонился, личный номер на веревочке забросил на плечо. А он, наверное, сполз еще ниже на спину.
– Правда? Ох, прямо тяжелый камень с моей души снял! А я уже командованию полка доложил о вашем заболевании. Мы с терапевтом смотрели, смотрели в медпункте, решили, что пятно - раковая опухоль. А метастазы – это, очевидно, шнурок?
– Вероятно.
– Но ничего не попишешь, все равно необходимо сделать контрольный снимок. Чистая формальность.
– Не обойтись без него никак? Это не ловушка с прививками?
– Что за глупость? Только повторный снимок. Это приказ! Таков порядок.
– У меня сегодня работы на целый день. И из батальона никто не отпустит.
– Передай комбату, что это распоряжение командира полка. Сейчас же после завтрака подходи к санчасти, и тебя на машине подбросят до развилки, в штаб армии. В кафе сходишь, мороженого покушаешь, вопросы, может, какие личные решишь, в магазинах дефициты всякие купишь.
– Что ж, если приказ, то, пожалуйста, отправлюсь сразу, прямо из-за стола.
Впервые в Афгане я получил запланированный день отдыха…
Догнал медленно бредущего по плацу Мелентия.
– Ты чего темнил, о здоровье интересовался, кругами ходил. Не мог откровенно сказать о распространении слухов в полку про мою «раковую опухоль»?
– Да неудобно как-то. А что стряслось? У тебя, на самом деле рак?
– Ничего особенного, я жетон за спину перебросил, он и засветился на снимке пятном. Нет никакой опухоли. Панику навели!..
– О, Ник, как я рад! А то сплетники уже заговорили – будто не жилец ты, и вот-вот умрешь.
– Угу, я всех вас переживу. Лучше скажи, как, когда и где будешь орден обмывать? «Красная звезда» не каждый день вручается, а сегодня даже торжественное построение по этому поводу. За что получил?
– В общем, ни за что-то конкретное, а за целый год службы в нашем первом батальоне, по сумме боев. Очень жалко, что выстраданный первый орден за Панджшер украли. Я его заработал, когда в горах полгода умирал безвылазно и чуть дистрофиком не стал!
– Украли? Из чемодана, из сейфа?
– Нет, в штабе полка или в дивизии нагло увели.
– Как это так получилось?
– Это была кошмарная операция! В начале ротного подстрелили, затем взводного «духи» ранили, позже еще два взводных заболели. Должность заместителей командиров роты ввели на полгода позже, перед твоим приездом. Из офицеров остался я один, да еще пара прапорщиков – всё руководство потрепанной и замученной роты. В других – положение было не лучше. Ужас как тяжело было воевать! В разгар кампании решили поощрить рейдовые батальоны наградами. Представили и меня, в том числе к «Красной звезде». После Панджшерской операции второй батальон из гарнизона закинули в «зеленку» на посты. Зимой приезжает начальник штаба батальона ко мне на заставу и поздравляет: «Видел наградные списки в дивизии, пришел тебе орден, накрывай стол командованию». Я, конечно, очень обрадовался. Поехал в дукан, закупил фрукты, овощи, мясо, водку, зелень. Закатили пир для офицеров и прапорщиков. Через неделю попадаю в полк, а строевик мне нагло заявляет: «Нет, никакого ордена не было». Помнишь, служил до капитана Бочонкина, такой красавчик, холеный? Мордатый, надменный начальник строевой части капитан Шалавин! Надо сказать, фамилия соответствует его сущности на сто процентов. Не выходя из штаба полка, получил он два ордена, но главное – за определенную «мзду» солдат увольнял пораньше. Плати пять тысяч «афгани» и езжай домой, да еще не как простой стрелок, а как сержант, командир отделения или механик, и вдобавок на три месяца до установленного срока. И преступления вроде нет – не подкопаешься. Жулик и разгильдяй звание получал и увольнялся, прослужив ровно два года, а не два года и три месяца, как все рядовые в Афганистане служат. Вот и весь фокус. Послал меня этот Шалавин подальше, и даже разговаривать не стал. Прежний командир полка был за него горой!
– А как же ты так лопухнулся? Надо было орденские книжки посмотреть, список награжденных потребовать, – посочувствовал я товарищу.
– Объясняю: в строевой отдел приходят перечень фамилий награжденных, незаполненные орденские книжки, ордена и список их номеров. Только уже здесь в части вписывается номер ордена и фамилия того, кто награждён в орденскую книжку. А список всех награждённых – секретный, его обратно отправляют в штаб. Вот меня в нём вроде бы и не оказалось. Документ этот Шалавин показать наотрез отказался, сказал, что его якобы вернули в наградной отдел штаба армии. А там все повязаны, одна шайка-лейка. Прапорщики-делопроизводители за год по одному или два ордена себе тайком оформляют, в зависимости от степени наглости. Все следы, в конце концов, замели; да и не я один был такой. А бывшие командир полка, начальник штаба и замполит, наверное, в доле были, вот и покрывали строевика. Недели через две комбат-2 Папанов приезжал, беседовал с руководством, вернулся злющий, и представил мои документы вновь на орден. Сказал, что всё напутал начальник штаба батальона – никакого ордена не было. Не было и точка! Но по лицу видно – оправдывается и скрывает, что произошло на самом деле. Иначе, почему сразу опять наградные бумаги оформил? Ну, и как можно такую фамилию, как моя, спутать? Что у нас в полку каждый второй Митрашу? А новое представление через месяц строевик вернул без реализации, как неправильно оформленное. Потом меня перебросили в первый батальон вместо погибшего Масленкина. Перевели в наказание: за грубость и неуважение к офицеру, старшему по званию и должности, то есть к капитану Шалавину. Он как-то пьяный мне на плацу попался и принялся отношения выяснять. Дал я ему в глаз и слегка попинал. Даже наказывать меня строго не стали – огласки побоялись. А представление к ордену прошло только после замены Шалавина, с приходом Бочонкина и сменой руководства полка. И не поздравляй раньше времени, опять «сглазишь». Когда вручат, тогда только поверю. А после вручения наград, вечером, после отбоя, милости прошу к столу в бытовку второй роты!
***
Штаб армии пребывал весь в движении, как муравейник в хорошую погоду. Тут располагалась группа представителей Генерального штаба, часть наших советников, служивших в Афганской армии, а также разведывательный центр, полк связи и множество других управленцев и тыловиков.
Я потихоньку от начальства надумал решить личный вопрос – вдруг получится. Подполковник отдела кадров, тот, что распределял меня в полк, узнал меня и удивленно спросил:
– Тебе чего, лейтенант?
– Да вот документы от пропагандиста привез, и хочу с вами побеседовать по личному делу.
– О чем?
– Нельзя ли перевестись в другую часть?
– В какую часть? Куда? Воевать уже надоело? Устал от первого батальона?
– Да нет. Устал, но не от войны, а от нашего образцового полка. В спецназ или десантуру, куда-нибудь подальше от Кабула нельзя ли перейти?
– В спецназе капитанские должности, а это повышение, его надо заслужить!
– Заслужить повышение? Так я с капитанской на старлейскую в Афган прибыл, добровольно, и вроде бы никто и не спрашивал, согласен на понижение или нет.
– Это совсем другое было дело – выполнение интернационального долга, но если бы какие иные обстоятельства открылись. Для повышения повод необходим, заслуги нужны, награды.
– Меня к ордену полгода назад представили, возврата не было, по срокам в апреле-мае должен прийти.
– Вот, как наградят, так и приходи, подумаем под коньячок. Понятно?
– Легче легкого, хоть ящик, лишь бы из этого «дурдома» сбежать.
– Думаешь в спецназе легче? Там боевых выходов, может, даже больше, чем в сто восьмидесятом полку.
– Я не от войны бегу, а от показухи вперемешку с войной.
– Ну-ну, беги. Подумаем, попробуем. Все же, может, лучше не срываться с места? Как в коллективе обстановка?
– Рота отличная, батальон хороший, но я морально устал без отдыха после боёв, психовать начинаю, скоро «крыша поедет». Бирки, планы, писанина, в третий раз ленинскую комнату переделываю, сколько же можно?
– Хорошо, хорошо, иди, ещё думай, пока время есть.
***
В поликлинике возле кабинета флюорографии вдоль стены сидела длинная очередь из солдат и офицеров. Я взял номерок на приём, и пока суть, да дело, решил вместо часа бесцельного ожидания, прогуляться в «стекляшку», кафе-мороженицу.
Порция пломбира в чашечке напомнила детство. Лимонад, пирожное, музыка... Кафе было переполнено штабными офицерами, вольнонаемными женщинами. Никто никуда не торопится, отдыхают люди, веселятся, в распорядке работы заведения вечером предусматривались даже танцы. А у нас никакого света в конце туннеля. Каторга какая-то... Однажды на мой вопрос об отсутствии выходных после рейда я получил строгое внушение от инспектирующего: «В воюющей армии отдыха и праздников быть не может! – рявкнул солидный полковник. – Выходные планируйте после войны, в Союзе!» А стало быть, рядом, в километре от полка – для кого-то имелся полный набор развлечений.
Все столики оказались заняты, и пришлось перекусить прямо у стойки. И тут мы чужие на этом «празднике жизни».
***
Очередь к врачу тем временем дошла и до меня.
– Что случилось, что беспокоит, товарищ лейтенант? – спросил толстый, круглолицый майор, встревожено читая направление из медпункта.
– А ничего не болит. Произошла нелепая случайность, скажем так: недоразумение. Мне кажется, что затемнение на снимке - это личный номер. Я его не снял, вот и получилось пятнышко.
Медик заулыбался, вглядываясь в снимок.
– А хочешь, мы сейчас его увеличим и сможем прочитать?
– Хочу!
– Сейчас, подожди немножко.
Майор поколдовал над аппаратурой и торжественно объявил:
– МО СССР номер Р-307648. И еще что-то нацарапано неразборчиво. Правильно?
– Точно, нацарапанное – это имя и фамилия. Я же говорил об этом в полку, но медицина решила перестраховаться.
– Правильно сделали, порядок есть порядок! Как служба, как воюешь? Тяжело? – участливо спросил рентгенолог. – Нет желания отдохнуть в отпуске на курорте? Могу помочь с путевочкой в санаторий: Крым, Сочи или ещё куда-нибудь. В полку такой возможности нет, и не будет.
– Конечно, хочу! В отпуск вот-вот выгонят.
– А чтобы путевка была наверняка – пойми, я ведь не сам все решаю, нужно для ускорения процесса две с половиной тысячи «афошек».
– Да у меня нет «пайсы».
– Как нет? В рейдовом батальоне и нет «афганей»? Вы же деньгами сорите. Можно чеками.
Я сердито встал, взял медкнижку и пошел к выходу, обернувшись, с обидой и злостью ответил:
– Это мародеры деньгами сорят и тыловое ворье, а у нас боевое подразделение, а не шайка грабителей. А если и пьют, то свою получку пропивают.
И вышел, хлопнув дверью, не прощаясь.
Балбес! Не сдержался. Теперь за свой счет отдыхать придется. Но ведь сидит тут этакое мурло в тепле, и чужие деньги считает – ребят обирает, которые из «зеленки» не вылезают. Крыса тыловая!
***
– Ник! Живой! А сказали: ты издох, – Острогин приветствовал моё возвращение чёрным юмором. – Гуляешь по штабам, а мы тут в рейд собираемся.
– Куда? Когда? – обрадовался я скорой перспективе свалить из полка.
– В район Дехи-Нау, послезавтра!
– Это хорошо, наконец, развеемся. Скорей бы, подальше от начальственных глупостей. Над чем корпишь?
– Журналы боевой подготовки за все взвода необходимо до выхода представить. Эдик расписание занятий и ротный журнал уже унёс показывать. Кстати, тебя уже несколько раз спрашивал Муссолини.
– Зачем?
– Планы какие-то требует и листовки получить.
– Черт! Знают же, что в поликлинику уехал, и полковые документы отвозил. И на минуту не задержался мороженного поесть.
– Мороженого? Где? – изумился Серж.
– В штабном кафе. Там и мороженое, и танцы, и коньяк вечером подают.
– А как же высокопарные фразы «мы все на фронте, а на фронте не отдыхают». А сухой закон?
– «Каждому свое», как в Бухенвальде. А ещё медик путевку на курорт купить предлагал за афошки.
– Купил?
– У него сдачи не нашлось! Так хотелось его пухлую физиомордию о стол размазать. В полку, говорит, таких путевок не бывает. Они у них все в штабе «застревают»…
– Ерунда – врёт. Подойди к начмеду и попроси, я вчера уже оформил путевку в Ялту. В июне поеду отдыхать: море, девочки, сухое вино... Мечта! Завидуй! Облизывайся!
– Завидую. Ты – прохиндей! Как выпросил?
– Да никак. Пришел, поговорил по душам – и порядок! Я с ним в Панджшер на броне входил...
– Трепач. Пойди, попроси... Все у тебя легко! Связи кругом: дядюшка в посольстве, папа в Совмине. Граф! И замашки у тебя дворянские. Ты как на войне очутился с такими «волосатыми лапами»? Не понимаю. Ладно, перебьюсь без путевки, в Сибирь поеду загорать.
– Иди к начмеду, он звонил, тебя спрашивал. А путевку обязательно попроси, гарантирую, всё будет нормально – поможет.
– Как дела? Все хорошо? – с надеждой в голосе встретил меня Дормидович.
– Так, как я и думал, пятно на спине – это номерок. Но рентгенолог – сволочь!
– Что такое? Почему?
– За взятку путевку предлагал – в любое место и в любое время.
– Ох, негодяй! Из штаба носа не высовывает, а на ребятах наживается! А куда хочешь поехать?
– Да это просто так, к слову, я у него ничего даже и не просил, он сам навязывался. Вообще-то, готов хоть куда, меня в конце месяца отправляют в Союз. А куда? На море делать нечего, может, в Пятигорск?
– Есть путевка в Кисловодск, отложить для тебя?
– С боевых вернусь и зайду оформить, если можно?
– Конечно, подходи. Рад, что ты здоров, удачи и долгих тебе лет жизни.
– Спасибо! С меня коньяк!..
Довольный, я вышел из санчасти. Повезло! Выяснилось, что здоров, а теперь и хороший отдых обеспечен. Ура!
Острогин задумал на свой страх и риск совершить вылазку в Кабул: в посольстве работал его дальний-дальний родственник, а он так ни разу его не посетил. Следом за Сержем увязался Грымов. Они предупредили меня, что отлучатся на пару часов и попросили прикрыть. Прикрывал от комбата, как мог – изворачивался. Но пара часов затянулась до вечера, и вдобавок, возвращаясь попались на КПП начальнику штаба полка Ошуеву. Влипли! Тот доставил их в батальон и устроил Подорожнику разнос за бесконтрольность: офицеры шляются по городу, где хотят и когда хотят.
О прогулке в город доложили замполиту полка, а тот велел немедленно провести расследование и строго наказать по партийной линии. Почему-то именно одного Острогина. Возможно как зачинщика? Грымов остался в стороне.
На партийном собрании роты мы выразили вялое порицание, и на этом репрессию закончили. Но Золотарёву этого было мало, хотел большой крови. Собрали партийное собрание батальона. Подорожник припомнил Сержу всё: нечищеное оружие, неопрятный внешний вид, недостатки службы в карауле, слабую подготовку техники к сдаче на капитальный ремонт в Союз (хотя Серж в Хайратоне заплатил из собственного кармана за недостающую оптику и прочие запчасти на подорванной БМП-2 и разграбленной на посту в «зелёнке» нашими соседями), за пререкания и прочие прегрешения.
Затем начались вялые прения. Кроме комбата и замполита батальона Острогина никто особо не ругал. Золотарёв внёс предложение исключить из партии, и Артюхин его поддержал. Мы опешили. Что за показная порка боевого офицера?
Комбат предложил наказание чуть помягче – строгий выговор с занесением в учётную карточку. Удивительное дело, но с ним согласился секретарь партбюро батальона Лонгинов, который относился к Сержу довольно неприязненно и высокомерно.
Я внес спасительное предложение объявить простой выговор – без занесения…
Народ горячо поддержал последнее предложение. Взводные и ротные предпочли Острогина строго не карать, любой мог из нас попасть под политические жернова. В результате большинством голосов возобладало мнение наказать мягко.
После партийного собрания Золотарёв устроил мне разнос за мягкотелость, политическую близорукость и панибратство с подчинённым.
Поздно вечером комбат производил предварительный осмотр офицеров перед выходом на боевые.
– Предупреждаю в последний раз! Командирам быть в уставной форме – в х/б. Замполитов это тоже касается! Не как анархист Ростовцев: в «песочнике» спецназовском или в маскхалате. И Луковкину запрещаю выделяться, рейнджер нашёлся, выпендривается в горном костюме.
– Товарищ майор, могу подарить один комплект, – встрял Юрик в речь Василия Ивановича. – А то вы ходите в выцветшей «афганке» – не солидно.
– Слова никто не давал. Ещё раз перебьёшь меня – получишь выговор. Далее: тельняшки, футболки, кроссовки носить запрещаю! Только сапоги и ботинки, нательное белье, все в касках и бронежилетах. Прежде чем требовать, сами должны являться примером подчиненным, особенно замполиты! Капитан Лонгинов, проведение строевого смотра офицеров и прапорщиков назначаю в семь тридцать утра.
– Сразу с мешками и оружием? – встревожился лейтенант Шерстнев. – Не успеем.
– Ба! Шерстнев, наконец-то ты попал мне на глаза! Пожалуйста, не ходи моей тропой, – не люблю, когда облизывают чашку комбата. Моя чашка священна!
Стоявшие в строю офицеры громко засмеялись.
– О чем вы, товарищ майор?
– Сейчас поясню. Прапорщики могут быть свободны, – распорядился Подорожник оставив одних офицеров.
– Вот так, опять обломили на самом интересном месте, – громко посетовал любопытный Бодунов.
Прапорщики нехотя ушли, сгорая от любопытства.
– Продолжу! Зашел я сегодня в одно местечко, а там сидит за столом Шерстнев: в моих тапочках, и чай пьет из моей любимой чашки! Сегодня тапочки одел, кружку облизал, а завтра что будет, а, Олежек? Что ещё оближешь?
– Ничего другого не будет, – смущенно пробормотал лейтенант. – Не в моём вкусе…
– А женщина может понадеяться, поверить. Даже думать не моги об этом, ишь, молочный брат объявился. Жилин, ты его чаще в караул ставь. Все караулы третьей роты с сегодняшнего дня Шерстнева. Это мой приказ!
– За что? Я к ней туда случайно заглянул, чай попить с вареньем. В первый раз, ей богу!
– Уточни! Куда, куда ты заглянул? Что за гнусный намек?
Весь офицерский строй вновь громко засмеялся. Чапай погрозил пальцем:
– Обещаю, второго раза точно не будет! Замечу ближе чем в сотне метров –берегись! Уж я постараюсь, чтоб ты к ней под халатик не залез, и чтоб котлеты комбата остались в целости.
– Вы не правильно поняли, я оговорился, не то хотел сказать. Только одну котлетку съел и то чуть не подавился под вашим строгим взглядом.
– Я тебе эту котлетку до замены не забуду. Оговорился он! Разойдись!
Все гурьбой обступили Олега. Похлопывали по плечу, смеялись, успокаивали, как могли.
– То-то Василий Иванович взбешен, сам не свой от злости, а оказывается его наш Олежка с кровати «стюардессы» теснит! – ухмыльнулся Афоня.
– Никого я не теснил, даже и не думал, это случайно получилось.
– Всё в жизни бывает случайно, всё делают совсем не специально! – выдал перл Микола Мелещенко глубокомысленно. – Теперь комбат заест нашу третью роту на боевых. Ну, ты и смельчак! Подорожнику дорогу перешел – в кровать залез…
– Болваны! Сразу у всех черные мысли, – как мог оправдывался Шерстнев
– Не у всех, – усмехнулся лейтенант Арамов. – Я уверен: у тебя были только чистые помыслы – объесть комбата, отомстить за обиды через желудок.
Арамов заразительно засмеялся и все окружающие его хором поддержали.
– А ну вас, идите к черту! – и Олег ушел прочь, громко матерясь.
– Попал Шерстнев в немилость и надолго…– глубокомысленно изрек Афоня. – Не ложись не в свои сани, особенно без презерватива! Молочный брат комбата! Смельчак!
И вновь коллективный взрыв хохота. Хорошая разрядка перед боем...
В казарме стоял невероятный шум и галдеж. Рота суетилась, комплектуя мешки и набирая боеприпасы.
Что же делать с обувью? Имеются только кроссовки и туфли, мои облегченные сапоги сгорели у костра в Баграме – подошва правого «дутыша» полностью расплавилась.
– Ветишка! Серёжка!
– Что? – живо откликнулся взводный.
– Тебе на сборах по горной подготовке новые ботинки выдали?
– Выдали.
– Не уступишь?
– Они сорок третьего размера. И тяжелые – килограмма полтора каждый. Подков с шипами накручено штук по шесть на каждый.
– Эх, бедные мои ноги…
– Но по леднику ходить будет удобно, а судя по карте придётся штурмовать снежные вершины.
– Великоваты немного, но выбирать не из чего. Давай, черт с ними. Сам в чем пойдешь?
– В полусапожках. Пошли в каптерку – мои го@внодавы старшина куда-то спрятал.
Ботинки нашлись: шипов и подковок на подошве, действительно, было много, как Серёжка предупреждал – тяжеленные…
Мучения в рейде обеспечены!
Осторожно постучали в дверь. Я оглянулся и обомлел. Словно явление – в проходе стоял опираясь на палочку и при этом слегка раскачиваясь самодовольный Сашка Корнилов.
– Откуда ты взялся, Саня? Мы тебя списали. Исключили из списков…
– От в-верблюда! Из отпуска по б-болезни, после д-двух операций. М-мениски оперировали на обеих н-ногах, которые я п-повредил в горах. Теперь п-прибыл для дальнейшего прохождения службы. Знаю, что списали. Н-назначен во второй б-батальон замом командира шестой роты. По горам х-ходить здоровье не позволяет…
– А что, комиссовать не могли? – удивился я. – Служил бы в Союзе.
– Н-нет, признали г-годным. В полку, п-правда, п-пожалели, вошли в мое п-положение – перевели на заставу, колени-то еще п-побаливают. А как д-дела в роте? К-кто вами командует?
– Грымов…
– Эдик? Б-быстро растет!
– Ротный вообще-то не он, а Сбитнев! Помнишь взводного из третьей роты? Но Вовка в госпитале – ранен в лицо. Осколком ему полчелюсти снесло…
– Д-дела.... А п-почему не граф Острогин?
– Почему, почему. Потому! Серж ведь как истинный граф, то в одном месте характер покажет, то в другом. Одним словом, неблагонадежен, не внушает доверия руководству. Тебя, Сашка, честно говоря, со времен последнего твоего рейда в Майданхшехре, не чаял больше увидеть.
Я улыбнулся, вспомнив давние события…
***
Это было ещё осенью. Сашка в том рейде ушиб колено, выпрыгивая из вертолета, а после ещё и оступился. Позже на подъеме к поставленной задаче вновь подвернул ногу и совсем захромал. Вздыхал, стонал, скрипел зубами, но шёл – а куда денешься! – благо высота была рядом от места десантирования. Неделю Корнилов лежал на вершине, и прочесывать кишлак с его взводом пошел я.
Возвращаться с гор к броне пришлось километров двадцать пешком, и не по прямой, а вниз-вверх. Эх, жаль, вертолеты не прилетели.
– Лейтенант, Корнилов! Бери в провожатые сержанта Худайбердыева и спускайся впереди роты! – распорядился капитан Кавун. – Через позиции роты пройдет весь батальон, и только потом мы снимемся. Чтобы тебе не отстать, иди-ка ты, дружище, впереди всех.
Идти по горам и без груза с больными ногами тяжко, а навьюченному – и подавно. Здоровенный сержант подхватил вещмешок взводного, и они ушли по хребту, в сторону приближающейся к долине полковой техники. Внизу, в ущелье, лежал, растянувшись до самой дороги, огромный кишлак. Возле домов бродил скот, женщины работали на крошечных земельных участках, повсюду бегала детвора. Почему-то население не ушло, наверное, не успели, настолько мы внезапно и быстро окружили район, блокировав вершины и проходы.
Пехота неделю просидела наверху, осматривая только отдельные дома и развалины, а населенный пункт прочесали афганцы: «ХАД» (госбезопасность) и «царандой» (МВД). Они немного постреляли, что-то сожгли. Затем сарбосы ушли восвояси дикой, галдящей толпой, напоминающей цыганский табор.
И вот взвод за взводом батальон проходил через мои позиции. Впереди двигалось управление батальона. Новый замполит, капитан Грицина приветливо помахал мне рукой. Капитан только сменил ушедшего на повышение страдающего «аллергией» на горы майора Сидоренко. Грицина был мужик неплохой, но слишком правильный и принципиальный. За это и пострадал на прежнем месте.
Константин Николаевич на свою голову подружился с соседом по комнате замкомбата Семеном Лонгиновым – стал брать с Бронежилета пример. В тот рейд Константин Николаевич шёл в первый раз в жизни и, как оказалось, последний.
Последовав примеру нового приятеля натянул на себя мужик, сд@уру, тяжелый двенадцатикилограммовый бронежилет, каску, высокие горные ботинки, к автомату прицепил подствольник и взял снаряжение с гранатами к нему. По совету Бронежилета высыпал в мешок цинк патронов – почти тысячу штук. Сумасшедший! Рост у Константина Николаевича довольно, приличный, наверное, не меньше метр девяноста, но свои силы новый замполит явно не рассчитал. Я слышал, как Бронежилет на плацу его инструктировал: мол, нужно взять восемь гранат, патронов побольше, «муху», бинокль, дымовые шашки, ракеты. Но в горы облачиться в тяжелый бронежилет – это уже слишком. Я его предупреждал и отговаривал – не послушал меня, поверил Лонгинову.
По неопытности Грицина мог бы и артиллерийский, двадцати четырехкилограммовый нацепить – с толстыми пластинами для защиты паха. Эти «латы» пушкари иногда на себя одевают, когда на броне едут. И тот, кто очень боится. В таком бронике зам. по тылу полка Ломако, чтобы получить боевой орден, проехался единственный раз старшим колонны «наливников»: в Хайратон и обратно. Неделю потом о своем «подвиге» в полку при каждом удобном и неудобном случае офицерам напоминал.
И вот батальон ушёл, а затем и наша рота. Часов через пять мы последними спустились с хребта. Я вновь в замыкании роты, – командую «умирающими».
Степа-медик нёс вещмешок Царегородцева, а я – его автомат, самого же солдата под руку тащил сержант Назимов. Хорошо, что ослабел и «умер» только один боец. Выбрались мы на равнину и догнали медленно передвигающийся взвод обеспечения. Последним шёл высокий сержант с двумя мешками за спиной и двумя бронежилетами, далее ещё один с двумя автоматами и «мухой». Во главе этого мини отряда, загребая ногами песок, судорожно дергая при передвижении, всем телом, шествовал замполит батальона. Гимнастерка на спине насквозь пропиталась потом.
– Константин Николаевич, что случилось? – взволнованно и с участием в голосе спросил я. – Чем помочь?
– Все х...хр...х..., нормаль.., хр.., но, – тяжело ответил Грицина еле слышно и с надрывом. Хриплое дыхание вырывалось изо рта, на губах хлопьями пена, бледное лицо цвета серой застиранной солдатской простыни. Укатали, однако, нашего «сивку» крутые горки! Капитан слабо махнул рукой и побрел вперед. До техники оставалось метров пятьсот, ну да ладно, сам доплетется.
Возле машин нас встретил как всегда самодовольный капитан Лонгинов, в своих «доспехах» похожий на древнего рыцаря из музея средневековья. Тяжелый броник, каска: здоровья у этого человека на троих!
– Как дела, Николаич? – с легкой насмешкой поинтересовался он у Грицины, с трудом передвигающего ноги.
– Семен.., х...хр...х. Это было хр...х.., ужасно...чуть не умер…ххрр, – и, схватив полулитровую кружку с компотом, осушил до дна. – Семен.., хр...х... – это кошмар. Ноги хр...х.., онемели, мышцы.., хр..., как камень.
Бронежилет снисходительно улыбнулся в ответ и резко переключил своё внимание на меня.
– Все вышли? Никто не отстал?
– Вот Царегородцева вынесли, позади больше никого нет. Лонгинов поднес к глазам бинокль и нацелил его в сторону мятежного кишлака.
– Епть. А это кто?! Твою ма@ть! Замполит, ты говоришь никого? Посмотри, что творится: ваши мародеры из кишлака выбираются! – и протянул мне бинокль.
Мимо убогих строений, опираясь на автомат и какой-то тонкий шест, медленно топал Сашка Корнилов, поддерживаемый сержантом. Шли они, не спеша, о чем-то мирно беседуя, да и как можно было торопиться, хромая на обе ноги.
– Лейтенант! Ты, почему спустился в кишлак? – заорал в бешенстве Бронежилет, когда они подошли к нам поближе.
– А что, разве н-надо было идти обратно в г-горы? – ухмыльнулся Сашка.
– Вы должны были следовать в составе колонны батальона по хребту, по горам. Это «духовской» кишлак, а вы, как последние ид@иоты, поперлись в него. Кто разрешил?
– Ротный с-сказал, идите вперед, а то х-хромаешь, отстанешь, – ответил лейтенант, как всегда сдваивая буквы в словах. – А с-сержант – мой сопровождающий. Я еле-еле д-двигаюсь, обе ноги п-пов-редил.
– Вы, товарищ лейтенант, лучше бы голову повредили, может, она думать бы начала. Ротный! Кавун, ко мне!
Иван подошел и спросил:
– Что произошло? Что за крик, а драки нет?
– Почему твой лейтенант самовольно по кишлакам бродит?
– Чего ты на меня орешь? – ощетинился Иван.
Они были ровесниками и оба ещё недавно находились на равных должностях, и почему-то не взлюбили, и не переносили друг друга.
– Я на вас, товарищ капитан, не ору, – сразу понизил тон Лонгинов и перешел на «вы». – Разберитесь с офицерами, не рота, а сброд.
– Полегче на поворотах! Не сброд, а лучшая рота в полку. Разберемся, товарищ капитан.
Бронежилет (Лонгинов) ушел, поддерживая под руку Константина Николаевича, и о чем-то переговариваясь, а Иван внимательно посмотрел в глаза обоим «следопытам» и рявкнул:
– Сержант, отнеси все вещи на свое БМП! Уйди с глаз долой!
Подождав, когда Худайбердыев отошел подальше, взял за пуговицу Сашку и, притянув к себе, сказал:
– Ду@ракам порой везет. Ид@иот! Пойми, там бородатых больше, чем извилин в твоих мозгах!
– Что всего-то д-десяток «духов»? – попытался отшутиться, чтобы смягчить ситуацию Корнилов.
– Дать бы по твоей физиономии хорошенько. Не строй из себя законченного ид@иота. Чтобы вас обоих найти, в случае чего, целая армейская операция нужна! Горло перережут и в яму с отбросами кинут. Как и не было вас на земле никогда. Иди и думай!
– Иван! Т-ты же сам велел, иди в-вниз, в-впереди роты. Вот я и п-п-пошел.
– Думал, что сказал для умных, а оказалось...
По прибытию в полк Корнилов исчез – быстро и надолго растворился в армейских госпиталях. И Константин Николаевич после того похода тоже слег: сердце не выдержало, а потом нашел «лазейку» и перевелся в штаб, в другой полк.
– Саня, зачем ты сейчас пришел? Радуешься перемене участи? Злорадствуешь? А может, ты нам завидуешь – скучаешь по нашему коллективу? – накинулся я на него с упрёками. – Но поверь, на заставе сидеть почти безвылазно дольше года тоже не сахар – тоска смертельная. Это как срок отбыть в колонии общего режима. От однообразия такой жизни можно чокнуться, завыть и на стенку полезть.
Корнилов продолжал, молча улыбаться. Действительно, зачем он нарисовался в роте сейчас, спустя полгода?
– Сашка, извини, но мне с тобой трепаться некогда – завтра уходим. Дел невпроворот…
– Да, да, п-понимаю! У вас «с-своя свадьба, у нас своя». А ж-жаль... Х-хорошо, зайду, как-нибудь позднее... – и он ушел с грустным лицом. Сдваивать буквы в словах так и не прекратил! Балбес рисующийся.
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести роман обращаться n-s.prokudin@yandex.ru =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================