Пыль. Она въелась в сукно старого сюртука, припудрила седую бороду, легла тонкой плёнкой на трость, на которую так тяжело опирался Александр Фёдорович. Летнее солнце Саратовской губернии пекло немилосердно, но не оно согнуло спину Тайного советника. Годы сгибали. Годы и бесконечные дороги.
Рядом, свернувшись калачиком на ещё теплом от дня песчаном утоптанном пути, дремала дворняжка Шарик – неофициальный, но самый верный спутник этой инспекции. Его взяли «для души» в одной из деревень, где местный дьякон, узнав о любви высокого чиновника к животным, умолял пристроить щенка. Шарик терпеливо сносил все тяготы пути, как и его новый хозяин.
Александр Фёдорович замер, опираясь на палку. Взгляд его, уставший, но острый, ушел куда-то за линию горизонта, где сливались в мареве поля и редкие крестьянские избы. Не здесь ли, на этой самой дороге тридцать, сорок лет назад, он, молодой, полный надежд чиновник Министерства государственных имуществ, ездил с тем же жаром – составлять проекты преобразования училищ? Тогда он писал статьи, кричал о необходимости учить крестьянских дочерей не только молитвам, но и практическому счету, о важности подготовленных учителей из народа, о том, что школа должна быть близкой и понятной, как родной дом, а не страшной казенной каморкой.
"Образованная мать – залог нравственности детей... Школа – не барская прихоть, а необходимость... Отмена розог... Учить сельскому хозяйству..." – эхом отзывались в памяти собственные, такие страстные тогда, слова из журналов 1858-го, 60-го годов. Он верил. Искренне верил, что просвещение, основанное на вере и пользе, поднимет народ.
А теперь? Он – сверхштатный член Училищного совета Святейшего Синода по воле самого Победоносцева. Его командировали сюда, в эту глушь, по высочайше согласованному между Синодом и Министерством финансов (спасибо Сергею Юльевичу, что разрешил отвлечься!) поручению: обозреть церковно-приходские школы. Проверить Закон Божий, дисциплину, состояние школ, потребности. Составить отчет для Константина Петровича, для которого эти школы – оплот против крамолы, инструмент укрепления «Православия, Самодержавия, Народности».
Он видел сегодняшние школы. Видел переполненные классы в тесных, душных избах, где ребятишки, уставшие после помощи в поле, дремали над букварями. Видел усталых священников-учителей, разрывающихся между службой и уроками. Видел скудость – те же ветхие стены, нехватку книг, что и в 60-х. Видел страх в глазах учителей перед высоким ревизором из Петербурга. Видел и искреннее усердие, и веру – и в батюшках, и в детях, старавшихся ответить урок.
Но видел он и другое. Как его собственные идеи – о практических знаниях, о гуманности – остались где-то там, в прошлом, задавленные жесткой системой синодального надзора, недостатком средств и главной задачей: воспитать не столько грамотного, сколько богобоязненного и лояльного подданного. «Жизненное, а не формальное» ... Получилось ли? Школы были. Их стало много. Но дух... тот дух преобразования, который он когда-то вкладывал в свои статьи... Он выветрился, как эта дорожная пыль.
Шарик тихо вздохнул во сне. Раев посмотрел на пса, потом снова вдаль. Задумчивость его была горьковатой. Он служил идее просвещения всю жизнь. Служил и Синоду, и Минфину, пытаясь найти баланс между верой, практической пользой и бюрократической машиной Империи. Сын сельского священника, он верил в нравственную силу школы. Но теперь, на закате пути, стоя на пыльной дороге с палкой, он видел больше препятствий, чем пройденных вёрст. Укрепил ли он «душу» народа этими бесконечными обозрениями? Или просто исправно выполнял поручение Победоносцева, докладывая о количестве выученных молитв и состоянии крыш?
Он вздохнул, стряхнул пыль с рукава. Завтра – новая школа. Нужно идти. Нужно смотреть. Нужно верить, что хоть одна искра понимания, хоть одно практическое знание, переданное ребенку, упадет на добрую почву. Иначе зачем все эти годы? Зачем эти дороги?
Он тронул ногой спящего Шарика: «Пойдем, друг. Работы еще много». И, опираясь на палку, старый чиновник, архитектор народного образования, медленно зашагал дальше по пыльной дорожке, ведущей к следующей школе, где его ждали уже как ревизора.