«В каждый гвоздик душистой сирени, распевая, вползает пчела» — писал Афанасий Фет в стихотворении «Пчёлы». Сирень вдохновляла и поэтов и художников.
Сложно остаться равнодушным к этим сиреневым, розоватым и белоснежным душистым гроздьям. Специально для вас, дорогие читатели подборка картин от русских живописцев на тему «Сирень»
“Сирень и подрамок” Петра Кончаловского: последний аккорд ликующей симфонии
Окно раскрыто. Мир входит в комнату с ветром, запахом мая, с голосом,
который слышится сквозь полотно — это сирень. Она не просто в вазе. Она
занимает центр композиции, как бы пробуждая собой то, что еще спит:
подрамок, тень, белую тряпку на столе. И если слушать эту картину, как
поэму, в ней будет слышно дыхание самого Кончаловского — художника,
способного петь красками, как другие поют стихами.
Написанный в 1953 году, за три года до смерти мастера, натюрморт “Сирень
и подрамок” из собрания Новосибирского государственного художественного
музея — картина-прощание, но без тени печали. Это – гимн жизни,
ликование формы и цвета, своего рода завещание, написанное масляной
краской, в котором художник вновь признаётся в любви к природе, к
мастерской, к живописи как таковой.
Букет сирени выплеснут на зрителя, как солнечный луч в пыльную
мастерскую. Это не благоухающий фон, не декоративная прихоть, а главный
герой сцены, монументальный и живой. Ветви напирают, лезут из вазы, как
будто не могут удержаться в границах сосуда. Эта буйная сирень, не
знающая сдержанности, та, что растёт у изгородей, а не в ухоженных
оранжереях. Она полна запаха, тяжести и света.
И рядом стоит подрамок. Неготовое полотно. Намек на процесс, на
бесконечность работы, на то, что живопись — это не завершенность, а
постоянный процесс поиска новых выразительных средств. Подрамок
становится антиподом букета: пустое и полное, структура и хаос, ремесло и
вдохновение. Кончаловский, будто зная, что не успеет ещё один холст,
оставляет этот запас в картине, как бы предлагая зрителю самому
продолжить, додумать, дорисовать.
Весенний аккорд: “Сирень” Константина Коровина
Есть в русской живописи моменты, когда реальность рассыпается в музыку
света и цвета, становясь не столько изображением, сколько настроением,
чувством, вздохом. Таков натюрморт Константина Коровина “Сирень”,
написанный на языке русского импрессионизма, где живопись превращается в
стихотворение без слов, в тихо звучащую симфонию.
Перед нами не просто букет сирени. Это полотно кажется пронизанным
цветочным дыханием самой весны. Пышная сирень, буйная, свежая, кажется,
вот-вот разрастется за пределы холста. Коровин не стремится к
ботанической точности; он отказывается от описания, выбирая жест
живописца, который чувствует предмет. Короткие, уверенные мазки, то
светлые, то темные, складываются в звучное, вибрирующее цветовое пятно.
Сирень у него не просто кустарник, а музыкальный аккорд.
На столе рядом — лимоны, зеленоватый стакан, маленькая вазочка, кувшин.
Все эти предметы написаны столь же свободно, как и букет. Яркие мазки
звучат, словно короткие музыкальные фразы, поддерживая главную тему.
Лимоны не просто лежат: они освещают пространство, отражают окружающий
все свет.
Коровин много больше простого колориста. В его картине нет аллегорий, нет
символов, но есть чудо живописи. Свобода мазка, свежесть взгляда,
светлая интонация делают картину подлинным манифестом радости,
написанным с темпераментом и нежностью.
Ароматный мираж: “Сирень” Михаила Врубеля
Врубелевская “Сирень” это не пейзаж, не натюрморт и не воспоминание о
весеннем дне. Это сон, ставший образом, сгусток цвета, мистический вихрь
чувств, тревоги и красоты, который способен заворожить, едва только
смотришь на полотно.
Эскиз, написанный в 1900 году на хуторе Ивановское в Черниговской
губернии, где сирень цвела особенно пышно, стал не просто подготовкой к
картине, но — актом вживания в мотив. Врубель наблюдает сирень не
глазами ботаника и не глазами романтика, а глазами человека, вступающего
в контакт с живой тканью мира, где каждое соцветие — это не просто
аромат, а знак, символ, весть из иного пространства. Справа — садовая
скамья, забытая, затененная, как будто оставленная кем-то, кто
растворился в туманном благоухании гроздьев.
Пышные ветви написаны широкой, раскованной кистью, быстрой, но точной,
словно сам воздух диктует ритм мазка. Каждый фиолетовый, сиреневый,
лиловый аккорд включён в орнаментальную ткань, вросшую в глубину холста.
Но перед нами не декоративность — перед нами превращение. Словно в
каждую кисть цветов вдохнута душа чего-то древнего, почти
мифологического. Красота, как у Врубеля всегда, двусмысленна: она не
утешает, а волнует.
Художник использует не только кисти, но и мастихин, вводя в поверхность
холста особую кристаллическую фактуру. Цветочные гроздья словно
огранены, подобны аметистам и топазам, что рождает ощущение материальной
драгоценности природы. Сирень уже не просто растение, а нечто более
глубокое: кристалл мира, который преломляет свет невидимого. Она дышит,
шепчет, прячется в тени и зовёт за собой.
“Сирень и незабудки” Игоря Грабаря: мимолетность, вписанная в вечность
Есть картины, в которых звучит весна, и есть картины, в которых весна
замерла, как дыхание, которое хочется задержать, чтобы не вспугнуть
утренний свет. Натюрморт Игоря Грабаря “Сирень и незабудки” из таких. Он
написан на излете весны в подмосковной усадьбе Дугино, где художник
находил особенное, почти музыкальное уединение. Это не просто
изображение цветов — это симфония света, запаха, текстур, случайности и
глубокого, но сдержанного восторга.
Композиция родилась спонтанно. В письме — почти дневниковой записи —
Грабарь вспоминал, как увидел корзину с незабудками на рояле:
«...походившими на какую-то плюшевую, дивного бирюзового цвета материю».
К ним — к этой странной, уютной, мерцающей материи — он добавил сирень в
белом кувшине, ветку сирени бросил рядом. Так начался не портрет
цветов, а опыт вживания в их хрупкую телесность. Художник пишет не
образы, а ощущения: влажный воздух, плотный аромат, серебристый свет,
преломляющийся в черном лаке рояля.
Грабарь работал точечными мазками, словно «вышивал» соцветия, добиваясь
объёма не за счёт академической лепки, а через вибрацию цвета. Каждая
точка — это не пиксель, а нерв, живая реакция на отражённый свет. Сирень
не плотная и не пушистая, она звучит на холсте, как легкий аккорд, и
тут же растворяется в воздухе. Незабудки — не цветы, а сгустки бирюзовой
памяти, тактильные и трепетные, они будто на секунду выпали из сна.
Поверхность рояля отражает их, как зеркало: не точно, а чувственно,
тягуче, погружая вглубь.
Станислав Брусилов. “Сирень” образ, сквозь который прорастает свет
Картина Станислава Брусилова “Сирень” не просто живописный акт, а
утверждение свободы формы, цвета и личного выражения. Это произведение,
выполненное в технике масляной живописи, образец синтетического подхода
художника к жанру натюрморта, где традиционное ремесло сплетается с
философией современного визуального мышления.
На первый взгляд, привычный мотив: соцветия сирени. Однако Брусилов не
видит в нем простой мертвый предмет. Его “Сирень” не флористический
этюд, а взрыв цветовых пигментов, всплеск внутреннего видения, почти
абстрактного, но не теряющего связи с реальностью. Это картина, которая
звучит, как музыкальный аккорд. Форма растворяется в цвете, а цвет
превращается в свет.
Именно в таком подходе: слиянии техники, эмоции и свободы формы и
проявляется сегодняшний живописец как художник вне времени. Его “Сирень”
— это окно, сквозь мутное стекло которого зритель смотрит вглубь своей
памяти.
Понравились картины? Что более всего?
Спасибо за внимание. Буду благодарна вашим лайкам