— Ты знала! — повышает голос она. — Ты знала, что мой сын получил травму, и ничего мне не сказала!
Горло сдавливает болезненный спазм, из глаз брызжут слезы.
Я не просто знала. Я присутствовала при этом.
Одержимая (24)
Первое, что я вижу – Ваню, лежащего на земле. Дядя Валера пытается привести его в чувство, громко зовет его по имени, но он никак не реагирует. Тетя Рая, бледная, как призрак, стоит, прижимая руку к сердцу, и затуманенным взглядом следит за действиями мужа. Она шокирована. И я тоже. В жизни не видела ничего страшнее.
Краем уха слышу папин бесцветный голос, кажется, он вызывает скорую помощь. Не могу пошевелиться. Не могу перестать смотреть на неподвижного Ваню. Перед глазами резко темнеет, когда в мозг врезается поток ужасных мыслей: он больше никогда не посмотрит на меня, не пошевелится, ничего не скажет.
Из гортани вырывается то ли всхлип, то ли вопль. Каким-то чудом мне удается устоять на ногах. Почти сразу же чьи-то руки ложатся мне на плечи. Это мама. Кажется, я говорю ей о том, что недавно Ваня сильно ударился головой.
Далее события развиваются так быстро, что я едва могу уловить суть происходящего. Прихожу в себя только в больнице и, как ни стараюсь, не могу вспомнить, как я сюда попала. Родители рядом со мной. Чуть в стороне плачет тетя Рая. Егор ее успокаивает. Значит, и он здесь? Дядя Валера ругается с какими-то медсестрами.
Вскоре мы узнаем, что у Вани внутренняя гематома, и нужна срочная операция. Звучит плохо, но я хватаюсь за мысль, что всё еще может обойтись, и не разрешаю себе думать о другом исходе. Тугой ком застревает в горле, и я не могу его проглотить. Ване просверлят дыру в голове, будут откачивать крoвь. От действий врачей зависит его дальнейшая жизнь. Как дождаться конца этой страшной операции и не свихнуться?! А каково сейчас его матери, я даже представить не могу.
Поднимаюсь со стула и на ватных ногах подхожу к тете Рае.
— Ваня сильный. Он справится, — выдавливаю из себя.
Тетя Рая освобождается от рук Егора и смотрит на меня с такой злобой, что я непроизвольно делаю шаг назад.
— Ты знала! — повышает голос она. — Ты знала, что мой сын получил травму, и ничего мне не сказала!
Горло сдавливает болезненный спазм, из глаз брызжут слезы.
Я не просто знала. Я присутствовала при этом. Я слышала, с каким ударом затылок Вани столкнулся с твердым асфальтом, и мне даже не пришло в голову, чем это может закончиться! Он не жаловался на плохое самочувствие, и я попросту об этом забыла. Погрязла в своих идиотских чувствах к парням и не помогла другу, когда он во мне нуждался.
— Простите, — всхлипываю я.
— Как это произошло? — ледяным тоном спрашивает тетя Рая.
Она всегда была ко мне добра, никогда не кричала и не злилась на меня. Их семья принимала меня, как родную, а я их всех подвела.
— Я спросила, что случилось с моим сыном, Вика?! — тетя Рая теряет самообладание, и мне на помощь приходит мама.
— Раечка, пожалуйста.
— Нет! Я хочу знать!
И тогда я рассказываю всё. Мои слова звучат глухо и сдавленно, я часто делаю паузы, пытаюсь проглотить свою вину, застрявшую в горле, пытаюсь побороть страх, сковывающий язык.
— Кто этот человек? — голос тети Раи слабеет, она адресует вопрос мужу.
Никогда не видела дядю Валеру таким подавленным.
— Это только моя вина, — произносит он в никуда. — Господи боже, что же я наделал?..
***
— Ты как? — Егор поджидает меня возле женского туалета. Я, наверно, забежала туда в миллионный раз. Постоянно кажется, что меня вот-вот стошнит.
— До сих пор не могу осознать, что операция прошла успешно, — честно отвечаю я. — Как думаешь, долго он пробудет в реанимации?
— Несколько дней точно. Выдохни, Викулька. На тебя смотреть страшно.
— Кто бы говорил, — бурчу я. — Писаный красавец-зомби.
Егор усмехается. Его знакомая усмешка – как бальзам на душу. Теперь я и правда могу сделать полноценный глубокий вдох и выдох. Ком в горле так и стоит, но с этим можно жить. За Ваней требуется наблюдение врачей. А так… он будет в порядке. Обязательно будет.
Мы бредем до автомата с кофе.
— Почему вы ничего не сказали мне или родителям? — спрашивает Егор, ожидая, пока приготовится кофе, и устремляя на меня вопросительный взгляд.
— Не знаю, — опускаю глаза в пол. — Честно, не знаю. Нужно было сказать.
— Ты ни в чем не виновата, слышишь меня? — Егор ободряюще кладет руку на мое плечо. — Если бы не отец…
— Ты винишь дядю Валеру? Серьезно? Он не сделал ничего плохого!
Егор качает головой и отворачивается от меня. Пластиковый стаканчик уже полон, но Ольхов не спешит забирать его.
— Папа защищал слабых, сколько я себя помню. Он всегда был героем. Но эта его благотворительность никогда не возвращалась обратным бумерангом его семье. А ведь это было неизбежно. В конфликте всегда участвуют две стороны. Добро никогда не остается безнаказанным, кажется, так говорят в народе?
Он тянется за стаканчиком, но вдруг передумывает и с прищуром смотрит на меня:
— По-твоему, я не должен на него злиться? Он спас какую-то дyру от тирана, а поплатился за это Ваня. Ванька чуть не yмeр, Вик!
Прикрываю глаза. Снова подступает тошнота, но я борюсь с ней.
— Девушке нужна была помощь, — распахивая глаза, говорю я. — Твой папа видел, как этот тип с ней обращается. Неужели ты бы не помог, окажись ты на месте дяди Валеры?
— Не знаю, — скулы Егора напрягаются, брови сдвигаются, почти соприкасаясь. — Есть люди, которые действительно оказались в сложной ситуации, и им нужна помощь, а есть жeртвы, которые сами выбрали такую жизнь и почти что кайфуют от нее.
Я удивленно смотрю на Ольхова. В то время, когда я таяла от одной его улыбки, мне даже в голову не могло прийти, что Егор может мыслить так жестоко. Наверное, впервые я смотрю на него, сняв розовые очки.
— И помочь можно по-разному, — продолжает Егор, наконец-то тянется к стаканчику, подносит к губам, делает несколько больших глотков и морщится. — Прятать эту бестолковую жeртву было тyпой идеей! Стоило подумать о том, что ее мужик сумеет как-то узнать наш адрес и… Блин, Вик, я его отпустил!
Пластик в руках Егора хрустит. Он сжимает стакан так, что оставшаяся черная горячая жидкость вытекает, скользит по пальцам парня и капает на пол.
— Услышал крик мамы и побежал туда. Что, если он заляжет на дно и больше не появится? На кого мне злиться тогда? Кого винить? Себя? Я всю жизнь ему доказывал, что я лучше, Вик. Всю жизнь заставлял Ваню думать, что он – только моя тень! Что, если у меня не будет возможности попросить прощения и сказать, как я люблю этого мелкого придyрка?!
Впервые вижу, чтобы Егор Ольхов плакал. Его путаные мысли прерываются. Тело сотрясается от беззвучных рыданий. Обнимаю его крепко и от души.
— У тебя обязательно будет возможность поговорить с ним, — говорю я, и на этот раз верю всем сердцем в свои слова. — И, как бы ты этого не хотел, он никогда не считал себя только твоей тенью. Ваня – лучший человек из всех, кого я знаю. Он такой один. Никогда и ни у кого не получится затмить его.
Отстраняюсь и посылаю Егору улыбку. Он шмыгает носом и вытирает лицо рукавом. Кажется, ему неловко. Хочу предложить вернуться к родителям, но чувствую ощутимый тычок в спину.
— Где он? Что с ним?!
Я сама написала Женьке. Показалось, что ей нужно знать о произошедшем. Но, разворачивая корпус тела с ней, я малодушно об этом жалею. Не хочу ее успокаивать. И еще больше не хочу смотреть на ее опухшие глаза и думать о том, что Женька на моем месте поставила бы всех на уши и не допустила бы, чтобы Ваня вообще попал в больницу. Может, с ней Ване будет лучше?