Первая трещина в фундаменте
Удар судейского молотка был физически ощутим, словно пришелся не по деревянной подставке, а по его собственному затылку. Эхо этого удара преследовало Дмитрия Алешина по гулким коридорам суда, следовало за ним в лифт и не отпускало даже в тишине его кабинета. Он стоял посреди комнаты, окруженный картонными коробками, которые теперь казались ему не символом блестящего будущего, а немыми свидетелями его оглушительного провала. Папка с делом Анатолия Чернова, та самая тонкая папка, которую он так небрежно бросил на стол всего пару дней назад, теперь лежала в центре, притягивая взгляд, будто черная дыра, втягивающая в себя весь свет и все его надежды.
Он проиграл. Не просто процессуальный спор, а первое, самое важное сражение в войне. Проиграл вчистую, унизительно, на глазах у коллег, прессы и, что хуже всего, на глазах у самого Чернова. Золотой мальчик, гений обвинения, чье имя было синонимом успеха, впервые в своей карьере почувствовал горький вкус пепла во рту. Вкус поражения.
В кабинет без стука вошел прокурор Лобанов. Его тяжелый взгляд, казалось, мог просканировать не только комнату, но и душу Дмитрия. Он молча окинул взглядом подавленную фигуру своего лучшего сотрудника, потом перевел взгляд на папку. В его глазах не было злости или разочарования, лишь тяжелая, всезнающая усталость человека, который видел слишком много подобных историй.
«Я же говорил тебе, Дима, — его голос был тихим, но в звенящей тишине кабинета он прозвучал как набат. — Это не рядовой псих с ружьем. Я посмотрел на него в тот день, когда распределял дела. У него глаза часовщика, а не убийцы. Этот человек не делает ничего случайно. Он позволил себя арестовать любовнику своей жены не потому, что ему не повезло. Он так спланировал»
«Он просто лжец и манипулятор!» — с горечью выкрикнул Дмитрий, резко оборачиваясь.
Это был крик не столько обвинения, сколько отчаяния.
— «Он издевается над нами, над всей системой, а мы должны играть по его правилам!»
«Вот в этом ты и ошибаешься, — возразил Лобанов, и от его спокойной логики Дмитрию стало еще хуже. — Он не солгал ни слова. Новиков действительно был ее любовником. Он действительно напал на Чернова в его доме. Все это — факты. И ты, как сторона обвинения, был обязан их знать. Ты должен был перевернуть каждый камень, допросить каждого патрульного, изучить биографию жертвы и подозреваемого до того, как идти в суд. Ты посмотрел на это дело как на ступеньку, а оно оказалось люком в подвал. Чернов это увидел. И просто вежливо посторонился, чтобы ты в него провалился».
Лобанов подошел к окну. Внизу город зажигал вечерние огни, жил своей жизнью, не подозревая о драме, разыгрывающейся в стенах этого здания.
«Слушание по допустимости признания через два дня. Если ты его проиграешь, у нас не останется ничего. Вообще ничего. Твоя сверкающая карьера в "Громов и Векслер" может подождать. А вот человек, который хладнокровно выстрелил в свою жену и собирается выйти на свободу, — нет. Так что бери себя в руки. Соберись. Перестань быть золотым мальчиком, который ждет, что дичь сама упадет к его ногам, и стань, наконец, прокурором».
Слова начальника были жестоки, но справедливы. Они отрезвили Дмитрия лучше любого ледяного душа. Он был высокомерен, самонадеян и непростительно ленив. Он сам подставился под этот удар. Унижение начало медленно переплавляться в холодную, концентрированную ярость. Ярость на Чернова, но в первую очередь — на самого себя. В ту ночь он не пошел домой. Он отменил ужин с Ниной Громовой, сославшись на непредвиденные обстоятельства. Ее голос в трубке был гладким и сочувствующим, но Дмитрий уловил в нем стальную нотку разочарования.
«Конечно, Дима. Мы все понимаем. Партнеры просто надеялись отпраздновать твой переход…»
Давление нарастало со всех сторон.
Он распаковал коробки с юридической литературой. Пыль взметнулась в свете настольной лампы. Он чувствовал себя археологом, раскапывающим забытые знания. Впервые за долгое время ему предстояла настоящая, черная, изнурительная работа.
Два дня и две ночи слились в один бесконечный кошмар, пропитанный запахом остывшего кофе и бумаги. Дмитрий не выходил из кабинета. Он спал на неудобном диване, просыпаясь от малейшего шороха. Стол был завален справочниками, раскрытыми на главах о «доктрине плода отравленного дерева». Он искал лазейку, прецедент, исключение — хоть что-нибудь, что позволило бы ему спасти признание. Он снова и снова допрашивал детектива Новикова, и каждый раз это было мучением. Новиков был сломлен, он то впадал в ярость, то бормотал о своей любви к Елене, то клялся уничтожить Чернова. Он был идеальным свидетелем — для защиты.
В день слушания зал был набит битком. Дмитрий, несмотря на усталость, был собран. Он был в лучшем своем костюме, но чувствовал себя так, словно на нем не дорогая ткань, а власяница. Он избегал смотреть в ту сторону, где сидели журналисты, впивающиеся в него объективами. Он не смотрел на Нину Громову, которую заметил в задних рядах — она пришла посмотреть на своего будущего звездного сотрудника. Он смотрел только на судью и на своего противника. Анатолий Чернов, как всегда, был безупречен и невозмутим.
Первым вызвали детектива Новикова. Дмитрий провел прямой допрос максимально аккуратно, но это было все равно что вести по минному полю пьяного сапера. А затем настал черед Чернова. Он подошел к трибуне для свидетелей неторопливой, уверенной походкой. Он был похож на хирурга, который собирается провести сложную, но рутинную операцию.
«Детектив Новиков, — его голос был тихим, заставляя весь зал замереть, чтобы расслышать. — Вы были знакомы с моей женой, Еленой?»
«Да».
«Как хорошо? Вы любили ее, детектив?»
Новиков взорвался, но под строгим взглядом судьи был вынужден выдавить из себя признание. Каждый вопрос Чернова был как удар скальпеля — точный, холодный и вскрывающий самую суть: предвзятость, гнев и нарушение процедуры со стороны детектива.
Дмитрий слушал этот допрос и физически ощущал, как его дело рассыпается в пыль. Когда Чернов закончил, в зале повисла тишина. Вердикт судьи был лишь формальностью, констатацией смерти обвинения.
«…В соответствии с доктриной "плода отравленного дерева", признание, полученное с нарушением закона, не может быть принято в качестве доказательства. Ходатайство защиты удовлетворить. Признание считать недопустимой уликой».
Дмитрий остался сидеть за своим столом, пустой и оглушенный, пока зал суда медленно пустел. Он не смотрел на Чернова, но чувствовал его спокойный, торжествующий взгляд спиной. Его увел конвой, а Дмитрий все сидел, не в силах заставить себя подняться и уйти. Он проиграл.
Вернувшись в свой кабинет, он рухнул в кресло. Солнце уже садилось, и длинные тени от картонных коробок, словно пальцы, тянулись к нему, обвиняя в провале. Тишина давила. Он потерял главное доказательство. Все, на что он мог теперь рассчитывать, — это оружие. Пистолет, который Чернов так любезно оставил на месте преступления. Этого было мало, но это было хоть что-то. С этим можно было работать, выстраивать новую линию обвинения. Надежда, слабая и призрачная, еще теплилась в нем.
В этот момент на экране его компьютера всплыло уведомление о новом электронном письме. Тема: Срочно. Отчет баллистической экспертизы. Дело №745.
Сердце Дмитрия пропустило удар. Он наклонился к экрану, рука на мгновение замерла над мышкой. Он кликнул. Открылся стандартный PDF-документ с гербом экспертно-криминалистического центра. Дмитрий впился глазами в сухой, казенный текст, пробегая по строчкам в поисках ключевого вывода. Он нашел его в конце второй страницы. Абзац, который должен был стать его спасением, стал его эпитафией.
«Заключение эксперта: Проведенное сравнительное исследование следов на пуле калибра 9 мм, извлеченной с места преступления, и экспериментальных образцов, полученных при стрельбе из пистолета марки "Глок-17" (изъятого у обвиняемого Чернова А.И.), показало полное отсутствие совпадений по комплексу признаков в следах полей нарезов ствола. Вывод: пуля, извлеченная с места преступления, была выстрелена НЕ из представленного на экспертизу пистолета».
Дмитрий несколько раз перечитал это предложение. Потом еще раз. Буквы плясали перед глазами, но смысл оставался неизменным, жестоким и абсолютным. НЕ из представленного пистолета.
Он откинулся на спинку кресла. Воздух вышел из его легких со свистом. Это был конец. Это был шах и мат.
У него не было признания. У него не было орудия убийства.
У него не было дела.
Он сидел в наступающих сумерках, в тишине своего кабинета, и смотрел на экран. А с экрана на него смотрело идеальное преступление. Идеальная трещина, в которую провалилась вся его жизнь.
