Она села в машину, будто садилась в боль.
Осторожно. Медленно. Согнувшись, как ветка под снегом. На голове — платок, в руках — полотняная сумка, а в глазах — что-то дрожащее, как пламя на сквозняке.
— Доброе утро, — сказал я.
— Не знаю, какое оно, — тихо ответила она.
— Куда едем?
— В больницу. К сыну. В реанимацию.
Она сжала ручку сумки. В пальцах — тонкие жилы, под кожей — тревога.
— Адрес скажете?
— 2-я Градская. Третий корпус. Он там лежит.
— Всё будет хорошо, — сказал я, потому что больше нечего было сказать.
— Я это говорю себе уже сорок лет. И всё никак не доходит.
Мы ехали молча. Утро было блеклое, как старая простыня. Машин мало, город только просыпался, и только её лицо было будто не в этом времени — как из фотоальбома, где под каждой фотографией — надпись от руки.
— Вы знаете, — вдруг сказала она, — я ведь не сразу поехала. Я сидела на стуле у телефона почти два часа. Он в коме. А я... не знала, что надеть. Смешно, правда?
Она усмехнулась, как человек, который давно не говорил с собой вслух.
— А когда уже оделась — поняла, что не помню колыбельную.
— Какую?
— Ту, что пела ему, когда он был маленький. Он плохо засыпал. А я садилась у кровати и пела. Низко, тихо. А он смеялся.
— Почему смеялся?
— Потому что я фальшивила. А он знал. Он всё знал. С трёх лет говорил, что вырастет и станет доктором. Чтобы меня лечить.
Она вытерла уголок глаза.
— И вот… он стал. И лёг туда, где уже никто не лечит.
Я хотел спросить, что случилось. Но не стал. В её голосе уже был весь диагноз.
— Я, знаете, всю жизнь боялась смерти.
— А теперь?
— А теперь боюсь не успеть. Не песню — себя не успеть отдать.
Она замолчала.
Потом добавила:
— Я даже не помню, как начинается. Помню только, что там было слово «свет».
— Может… «Спи, мой свет»?
— Нет. Не то. Там что-то про ночку и звёзды…
— «Баю-баюшки-баю»?
— Нет. Своя. Моя. Я сама придумала.
— Тогда вы точно её вспомните.
Она кивнула.
Губы шевелились. Слова не складывались.
На светофоре я сказал:
— Когда я был маленький, мама пела мне про лодку.
— Про лодку?
— Да.
— А вы помните?
— Начало — да. «Плыви, моя лодка, тихо в ночи…»
— …в сон уплывай, по серебру свечи…
Она замерла. Потом ахнула.
— Это она. Моя. Моя песня.
Голос у неё дрожал. Она взяла меня за руку — неловко, с испугом.
— Спойте со мной. Только не громко. Он не любит, когда громко.
Я кивнул.
И мы пели. В машине. В шесть утра. По дороге в больницу. Пожилая женщина и таксист.
Плыви, моя лодка, тихо в ночи,
В сон уплывай, по серебру свечи.
Ручки под щёчку, глазки — во сне,
Мамочка рядом. Ты рядом во мне.
Она пела хрипло. С паузами. Я подпевал.
Звёзды качают твою тишину,
Скажут тебе, как тебя я люблю.
Если проснёшься — я тут же приду.
Ветром коснусь. С тобой побуду.
Когда мы допели, она молчала. Потом сказала:
— Я думала, больше никогда не спою. А оно — вот. В груди. Жило. Ждало.
Мы подъехали к больнице.
— Подождёте? — спросила она. — Я ненадолго. Только к стеклу. Там не пускают.
— Конечно.
Она вышла.
Шла медленно.
И в руке держала не сумку — а песню.
Прошло сорок минут. Она вернулась.
Глаза были мокрые. Но не разбитые.
— Он не слышал. Но я пела. Словами. Ртом. Слёзы текли — но не мешали.
Я кивнул.
Мы поехали обратно.
— Вы знаете, — сказала она, — я теперь точно помню.
— Что?
— Что голос — это жизнь. Даже если не слышат. Даже если спишь. Мама всё равно поёт.
Я отвёз её домой.
На прощание она достала из кармана засушенную ромашку.
— Это не оплата. Это… чтобы вы не молчали. У вас голос — как у тех, кто умеет быть рядом.
Я взял.
И поехал дальше.
С песней.
Которая осталась со мной.