— Я больше не поеду делать ремонт твоей маме. Хватит! – уверенно проговорила я, Галина, но сердце мое при этом сжалось в тревожный узел. Вот оно, случилось. Сказала. Произнесла вслух то, что месяцами, а то и годами крутилось на языке, душило комком где-то под рёбрами, но никак не могло вырваться наружу. Муж, Серёжа, сидел напротив, в своем любимом кресле, и его взгляд — сначала растерянный, потом немного осуждающий, а затем и вовсе недоуменный — медленно скользнул по моему лицу. Он что, правда не понимает? Сколько можно, ну сколько?!
Вечер был какой-то на удивление обыденный. За окном шелестел тёплый летний дождь, прибивая к асфальту пыль прошедшего жаркого дня. Пахло свежестью и мокрой листвой. По телевизору шла какая-то старая, всеми любимая мелодрама, где герои страдают, а потом непременно обретают счастье – вечный сюжет, под который так хорошо мечталось и грустилось. А вот моя драма только начиналась, и финал ее был ой как туманен.
Серёжа отложил газету – ту самую, которую он вот уже полчаса мусолил, будто ждал, когда я выдам свой очередной приступ "недовольства", – и уставился на меня. Глаза его, обычно такие добрые, сейчас были похожи на два круглых камешка.
— Галя, ты что такое говоришь? Какое "хватит"? Что случилось-то? – Голос его прозвучал тихо, почти вопросительно. Он будто не верил своим ушам. А я, честно сказать, и сама себе не верила. Ведь сколько раз я начинала такие разговоры, и всякий раз язык прилипал к нёбу. С годами мы, женщины, как будто учимся заталкивать свои обиды куда поглубже, чтобы не расплескать, не потревожить покой домашнего очага. Но вода, как известно, камень точит. И мое терпение – ох, это бездонное, казалось бы, море терпения – начало подсыхать.
Случилось? Да всё случилось, Серёжа! Случилось то, что твоя мама, Людмила Ивановна, позвонила полчаса назад и совершенно будничным тоном, будто о погоде справлялась, сообщила, что ей срочно, ну просто позарез нужно переклеить обои в кухне. Вся, понимаешь, оторвалась! Прямо кусками висит! А потом, немного помолчав, как будто прикинув, насколько я буду счастлива, добавила: "Ну вы там с Серёженькой, конечно, поможете? Ты, Галечка, обои поснимаешь, а Серёжа новые поклеит. У него ведь рука золотая!"
И вот в этот момент, Серёженька, во мне что-то надломилось. Не тихонько треснуло, а с громким, оглушительным хрустом, который услышала, наверное, только я одна. Куски оторвались у неё! А у меня что, нервы из стали, а терпение из титана? Нет, Сережа. Нет. Я не робот, и мое терпение тоже не резиновое.
Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли в единое, логичное, а главное, не истеричное повествование. Женщинам за пятьдесят истерики не к лицу, но порой, право слово, только они и могут донести правду. Но я взяла себя в руки.
— Сережа, ты помнишь, когда мы ей в последний раз обои клеили? – спросила я, стараясь говорить спокойно, чтобы мой голос не дрожал от обиды. – Это было... семь лет назад. В прихожей. И тогда мы…
Он перебил меня, подняв ладони, как будто хотел меня остановить.
— Ну Галя, тогда было одно. Она же тогда после больницы была. Слабая. Конечно, ей нужно было помочь. А потом, она же так тебе благодарна была! Она до сих пор всем рассказывает, какая у неё хорошая невестка, как ты ей помогаешь…
— Вот именно! Всем рассказывает! – уже громче, чем планировала, воскликнула я. – А я? Я, Сережа, прекрасно помню, как я эту старую, ещё советскую газетную дрянь с тех стен отскребала! Она сидела на стуле и руководила! "Галя, вот здесь возьми вот эту тряпочку, а здесь осторожнее, а то штукатурку повредишь". А я, между прочим, на восьмом месяце тогда была! Маринка еле-еле умещалась в животе, пиналась так, что мне казалось, она вот-вот выпрыгнет и сама этот клей со стен соскребет!
Он помолчал, видимо, вспоминая. Ну, если вообще вспоминал. Мужчины, они такие – если нет кровопролития и громких взрывов, значит, всё спокойно и прекрасно. Что там жена чувствует, сколько сил тратит – это не в счёт.
— Ну, Галь, ты же сидела в декрете, тебе скучно было, вот и…
Я рассмеялась. Горько, со скрипом, так, что Серёжа даже вздрогнул.
— Скучно?! Мне?! С грудным ребенком и пузом наперевес?! Сережа, ты это серьезно? Да я тогда дня без капризов Марины не помнила, ночами не спала, потому что колики, днем она висела на руках, а когда я засыпала на ходу, ты говорил: "Вот, видишь, как хорошо быть мамой – можешь в любое время прилечь". А тут – "скучно"? И эта ваша пресловутая "благодарность"… Знаешь, я ее ни разу не видела. Ни в словах, ни в делах. Только "ты же это, сделай, а то мне неудобно".
Тишина нависла над нами, плотная, тягучая. Я почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Господи, ну почему я так раскисаю? Мне 58 лет, я уже прошла столько жизненных бурь, и вот какой-то ремонт свекрови выводит меня из себя! Но ведь дело не в ремонте, нет. Дело в том, что этот "ремонт" – это лишь вершина айсберга, огромного, ледяного айсберга недопонимания, негласных обид и невысказанных претензий, который копился в нашей семье годами.
Первый раз я столкнулась с этим "долгом" перед мамой сразу после нашей свадьбы. Мы тогда только что переехали в свою двухкомнатную квартиру – небольшую, но свою, выстраданную. Я тогда ещё училась, Серёжа только-только нашел работу инженером, жили впроголодь, на студенческих стипендиях и его маленькой зарплате. А Людмила Ивановна, конечно же, сразу после медового месяца позвала "помочь на даче". Дача, конечно, дачей была только по названию. На самом деле, это были три сотки заросшего бурьяном участка, маленький старый домик, больше похожий на сарай, и полное отсутствие какой-либо воды или удобств. И мы, молодая семья, должны были каждые выходные ехать туда.
— Ну что вы, молодежь, дома сидите? Свежим воздухом подышать надо! – ворковала Людмила Ивановна, глядя на меня оценивающе. – Зато стройнее будешь! Пойдешь, Галечка, цветочки посадишь. А Сереженька там грядки вскопает, ну и заборчик поправит, он совсем прогнил.
Цветочки… Ага, цветочки! Мне приходилось таскать вёдра с водой из колодца за километр, полоть бесконечные грядки с картошкой, которую мы потом все равно не ели, потому что ее "черви съели", и слушать бесконечные наставления: "Не так держи тяпку, Галечка! Что ты, как неженка, присела? Мы в свое время…" А Серёжа? Серёжа, мой добрый, спокойный Серёжа, послушно копал, носил, строил, а потом вечером, еле волоча ноги, падал на продавленный диван и говорил: "Ну, зато маме помогли. Ей ведь так тяжело одной." Тяжело одной?! Она была на пенсии, муж ее – мой свекор – покойник уже двадцать лет как, но она-то бодрячком! Ей тогда, между прочим, не было и шестидесяти. И не сказать, что болела. Просто такой вот характер – требовательный, привыкший, что вокруг все должны ей.
А потом был "Большой Ремонт" в ее квартире. Тогда мы только-только купили машину – старенькую "копейку", но свою! Сколько же радости было! Казалось, весь мир открыт для нас, молодых и влюбленных. Мечтали о поездках на природу, о дальних путешествиях. Но нет. Людмиле Ивановне вдруг понадобилось перекрыть крышу. В её пятиэтажке. Да, да, именно так. "Крыша течет! Всё капает на кухню! Мышей полно! Что мне делать, старой, больной женщине?!" – этот вой раздавался по телефону каждый день.
Серёжа метался, нервничал. Он ведь работал в какой-то мелкой фирмочке, где платили гроши, но и там постоянно нужно было пропадать на работе до ночи. А Людмила Ивановна настаивала, чтобы "он сам все проконтролировал", а не "этих криворуких из ЖЭКа". И вот мы вдвоем, Серёжа после работы, я – на выходных, таскали какие-то листы рубероида на пятый этаж, чистили стоки. Я, помню, до крови стерла ладони, пока этот битум отскребала. Людмила Ивановна же наблюдала из окна, а потом, когда мы закончили, заявила: "Ну что ж, Серёженька, вроде ничего так. Но могли бы и получше замазать. Ну да ладно, мне ведь недолго осталось."
Казалось бы, мелочь, но тогда, после этой "помощи", наш первый запланированный пикник с друзьями отменился, потому что Серёжа просто свалился с температурой, а я неделю не могла разогнуть спину.
Годы шли. Росла наша Маринка. Казалось бы, семейные заботы должны были уйти на второй план. Но нет. Людмила Ивановна всегда находила что-то. То ей дверца в шкафу не закрывается, то розетка искрит, то кран капает. И всегда – это должно было быть "прямо сейчас". Мой Серёжа, всегда такой исполнительный, не мог отказать матери. Он ведь ее единственный сын. "Галя, ну пойми, она же одна. Мне никто не поможет, кроме тебя," – повторял он каждый раз, когда я начинала ворчать. И я понимала. Я тоже была единственным ребенком у своих родителей. Я знала, что такое любовь и долг. Но где грань между долгом и использованием?
Мы покупали ей новую мебель – сами ездили по магазинам, выбирали, оформляли доставку. Потом, конечно же, сами ее собирали. "Галечка, ты посмотри, это тебе подойдет! А ты, Серёженька, шурупчик этот закрути ровно, а то криво!" Она сидела и наблюдала, ни разу не предложив воды или чаю, не говоря уж о какой-то помощи. Один раз, когда мы вдвоем, красные от напряжения, тащили тяжеленный диван, который она себе выбрала, Людмила Ивановна спокойно наблюдала и сказала: "Ой, Серёженька, может, вы его в ту комнату поставите? Здесь он что-то громоздко выглядит." Серёжа тяжело вздохнул, но собрался с силами и потащил. А я в тот момент так сильно хотела что-то крикнуть, но только сцепила зубы.
Самое обидное было не в физическом труде. Я не боюсь работы, я с детства привыкла всё делать руками, умею и кран починить, и обои поклеить. Самое обидное – это отношение. Эта непроницаемая броня из невнимательности, отсутствие слов благодарности, которое бы искупило всю эту несправедливость. "Должны" – вот что читалось в каждом её взгляде, в каждом жесте. Я всегда чувствовала себя какой-то прислугой, приложением к Серёже, но никак не самостоятельным, ценным человеком. И ни разу за эти годы она не спросила: "Галя, тебе нужна помощь? Чем я могу помочь тебе? Устала, наверное, моя хорошая?" Нет. Только требования.
Особенно больно было, когда мы пытались поговорить с Серёжей. Я так надеялась, что он поймет меня, поддержит.
— Сережа, ты ведь видишь, как это получается. Твоя мама считает, что мы ей должны постоянно что-то делать. Она же никогда нам даже спасибо не скажет!
А он пожимал плечами.
— Ну что ты, Галь. Она же пожилая уже. Старается. Это просто у неё манера такая. Зато она всем говорит, что у неё золотая невестка.
Золотая невестка. Эта фраза резала меня по живому. Она казалась издевательством. Золотая – это та, которая беспрекословно выполняет все прихоти, которая не жалуется, которая молчит. А я устала быть "золотой". Я хотела быть живой, со своими желаниями, со своим правом на отдых и на собственное время.
Наши дочери, Маринка, а потом и Наташка, когда подросли, стали замечать эту несправедливость.
— Мама, почему бабушка опять нас просит ей окна мыть? У нее же есть специальные службы! – возмущалась Маринка, которая с детства отличалась прямотой и обостренным чувством справедливости. – Она же сама себя нормально чувствует, зачем ей нас напрягать?
И тогда я пыталась объяснить, сгладить углы.
— Ну, доченька, она же старенькая, ей трудно. Это ведь помощь родным, мы должны…
Но в глазах Марины читалось явное недоверие. Она уже видела, что за этим "мы должны" скрывается бесконечное одностороннее служение.
А уж когда у самой Марины появился муж, Андрей, история стала повторяться. Людмила Ивановна попыталась "пристроить" и его.
— Андрей, вы же там сантехник? А у меня кран капает. Ну что вам, трудно заехать на минутку? Там же пустяк! – почти требовательно заявляла она ему по телефону.
И тогда уже Маринка решительно сказала: "Бабушка, у Андрея своя работа, он устает. Вызовите сантехника из ЖЭКа, это их обязанность. Или заплатите, если хотите, чтобы он в свое нерабочее время к вам приехал."
Тогда Людмила Ивановна обиделась, не разговаривала с нами неделю. И тогда я, видя пример дочери, впервые подумала: "А ведь можно было просто сказать НЕТ". Но старые привычки, они как глубокие борозды – по ним так легко катиться.
На этот раз, с обоями, было что-то особенное. Не просто усталость, а чувство абсолютного исчерпания. Мы только что вернулись из долгожданного отпуска. Копили на него два года, наконец-то выбрались к морю. И вот, едва переступив порог дома, ещё не успев разобрать чемоданы, не приняв душ после дороги, мой телефон зазвонил.
— Серёженька, ну где же вы? Я тут чуть ли не подыхаю! Обои сами на меня падают! А вы по морям-океанам… – вот эти последние слова, сказанные с нескрываемым упреком, как будто мы не в свой заслуженный отпуск ездили, а гуляли на ее похоронах, и стали той последней каплей. Я молча наблюдала, как Серёжа кивал, что-то бормотал в трубку, а потом смущённо посмотрел на меня.
— Мама просит… ну, ты поняла. Завтра же.
И вот тогда я произнесла те слова. Спокойно, без крика. Но они прозвучали, кажется, громче любого грома.
Теперь я сидела напротив Серёжи, чувствуя, как его недоумение сменяется лёгким раздражением. Он ведь не привык к моим отказам. Я всегда была его "боевой подругой", той, на кого можно положиться, кто поддержит, кто стерпит.
— Галя, но это же мама. Она… она ничего плохого не хочет. Просто она привыкла, что мы ей всегда помогаем. И ты же всегда помогала! Тебе что, стало тяжело?
— Тяжело? – мой голос дрогнул, но я не сдалась. – Мне тяжело, Сережа, когда я чувствую, что меня используют. Мне тяжело, когда я не слышу ни одного доброго слова в ответ. Мне тяжело, когда я вижу, что ты, мой муж, не можешь защитить меня от вечных претензий своей матери. Она твоя мама, я понимаю. Но я твоя жена! И я тоже, между прочим, заслуживаю внимания и уважения!
Я встала, подошла к окну. Дождь почти стих, на листьях повисли крупные, сверкающие капли. Я смотрела на них, а мысли метались, как бабочки в закрытой банке.
— Помнишь, когда мы ремонт у себя дома делали? Ты помнишь, сколько сил и нервов мы на это угрохали? Сколько раз я сама, без твоей помощи, после работы, бегала по магазинам, выбирала краски, обои? Ты же тогда сказал, что мы сделали всё, чтобы у нас был свой уголок, свой очаг. Своё уютное гнёздышко. А что у твоей мамы? Вечный проходной двор, вечные поломки, вечное "нам нужно сделать". А теперь она еще и недовольна, что мы на море съездили, а не у нее над душой стояли, готовые сорваться по первому зову.
Я повернулась к нему.
— Сережа, я больше не могу. Правда. Мое терпение закончилось. Я так больше не хочу.
Его лицо было напряжённым. Он глубоко вздохнул, потёр висок.
— Но… что мне ей сказать? Она же обидится. Очень сильно.
— А я? А я не обижаюсь? – почти прошептала я. – Разве я не человек? Разве мои чувства не важны? Пусть обижается, Серёжа. Пусть хоть раз она столкнётся с последствиями своих постоянных требований. Это не значит, что я её ненавижу. Я просто хочу, чтобы она поняла: есть границы. Есть наши с тобой границы. И я не готова их больше нарушать.
Наступило то самое, страшное молчание, которое тяжелее любого крика. Серёжа встал, подошёл ко мне. В его глазах отражался внутренний конфликт. С одной стороны – любимая жена, которая вдруг, впервые за много лет, решительно заявила о своих правах. С другой – мама, которую он с детства привык опекать, чьи желания всегда были для него законом.
— Галь… Ну ты же знаешь, мама всегда была такой. Она одна росла, ей тяжело в жизни было. Я просто… я не могу ей отказать. Она же плакать начнёт.
— И что? И что из этого? – я повернулась к нему, чтобы он видел мои глаза. – Ты готов пожертвовать мной, нашим спокойствием, нашим совместным временем, ради ее капризов? Ради того, чтобы она не поплакала? Она манипулирует тобой, Сережа! Она всегда это делала. И ты на это ведёшься! А я… а я устала быть пешкой в её игре.
Я взяла его за руки. Они были теплыми и знакомыми. Сколько всего мы вместе пережили, сколько стен построили, сколько дорог прошли…
— Сережа, ты помнишь, когда мы поженились? Ты обещал мне, что мы будем друг для друга опорой. Ты говорил, что мы – это одно целое. А получается, что мы – это ты, я, и на первом месте всегда твоя мама. А где я в этом списке? Где наши интересы?
Его взгляд скользнул по моим рукам, потом поднялся к лицу. Он что-то обдумывал. Долго, мучительно. Я чувствовала, как напряжение витает в воздухе, как вот-вот оно лопнет, и тогда…
— А как же обои? – спросил он, и голос его звучал глухо, будто издалека.
Я усмехнулась. Ну вот. Возвращаемся к насущному.
— Пусть вызывает рабочих. Есть люди, которые за это деньги получают. Или ты сам сделай. Но без меня.
Я знала, что говорю жестокие слова. Но мне казалось, что это единственный способ донести до него то, что происходит.
Он отдернул руки. Сел обратно в кресло. Включил телевизор. Мелодрама всё ещё шла, на экране плакала героиня, а я, реальная женщина, чувствовала, что плакать больше не могу. Слёзы высохли, осталась только горечь.
На следующее утро было тихо. Мы пили кофе, не обмениваясь почти ни словом. Серёжа избегал моего взгляда. Он был хмур. Я тоже чувствовала себя неважно – ночь прошла без сна, мысли не давали покоя. А вдруг я перегнула палку? Вдруг наша с ним любовь, которая прошла столько испытаний, сломается об эти "обои"? Но нет, мысль о том, что я снова пойду на кухню к Людмиле Ивановне, снова буду слушать её упреки и советы, и снова чувствовать себя использованной – эта мысль была просто невыносима.
Потом Серёжа куда-то позвонил. Я слышала обрывки фраз: "...да, мам… не сможем пока… заняты… Галя плохо себя чувствует…" Он врал. Врал матери, чтобы не говорить правду. И от этого мне стало ещё больнее. Почему он боится сказать ей правду? Почему боится защитить меня?
На следующий день Людмила Ивановна позвонила мне. Я взяла трубку, приготовившись к упрёкам и жалобам.
— Галечка, ты почему себя плохо чувствуешь? Что случилось? – голос её был необычайно мягким, почти ласковым. Это меня насторожило. – Серёженька сказал, что ты приболела. Я вот, думаю, может, супчик тебе привезти? Куриный? Он всегда помогает.
Я не могла поверить своим ушам. Супчик? От Людмилы Ивановны? Это что-то новенькое. За все эти годы – ни одного такого предложения.
— Нет, Людмила Ивановна, спасибо, не нужно. Я уже лучше. Просто немного устала после отпуска.
— Ну ладно, ладно. Отдохни. А насчёт обоев… Я тут подумала. Может, и правда, найму кого. Вон, соседка моя, Клавдия, говорила, у нее зять такой рукастый, он за недорого. Ну что ж, раз вы заняты…
В её голосе звучала обида, но не такая, как раньше – не громкая и театральная, а какая-то приглушенная, с намёком на мученичество. И она не стала на меня давить. Ни слова упрека прозвучало. Я даже немного растерялась.
— Да, Людмила Ивановна, это было бы очень хорошо, – ответила я, и сама удивилась своему спокойствию.
Через пару дней мы узнали, что обои ей действительно поклеил зять соседки. И взялся он за эту работу только потому, что Людмила Ивановна предложила ему заплатить. Платить! Да это было что-то невероятное! Она всегда считала, что нам она платить не должна – мы же "родные". А вот постороннему человеку – можно.
В ту ночь Серёжа подошёл ко мне. Он обнял меня так крепко, как не обнимал давно.
— Галя, ты была права. Мне нужно было давно поставить эти границы. Просто… я всегда боялся маму обидеть. И мне казалось, что это мой долг, ведь я у нее единственный.
Я прижалась к нему. Впервые за много лет я почувствовала, что он меня по-настоящему услышал. Понял.
— Я знаю, Сережа. Но ты же и у меня единственный. И для меня ты тоже должен быть опорой.
— Конечно, моя родная, – прошептал он, целуя мои волосы. – Конечно. Прости меня.
Это "прости" было дороже всех ремонтов, дороже всех обоев и крыш. Это было признание, что мои чувства важны, что мой вклад в нашу семью – и не только в нашу, но и в его матери – ценится.
С тех пор прошло несколько месяцев. Отношения с Людмилой Ивановной изменились. Не скажу, что она стала ангелом. Нет, она по-прежнему иногда пыталась манипулировать, порой выдавала фразы вроде "вот в наше время невестки так не поступали". Но в ее голосе уже не было той железной уверенности, той привычки к нашему безропотному подчинению. Она стала звонить нам реже. И когда звонила, в основном спрашивала о Марине, о Наташке, о внуках, о наших делах. Заговорила о своём здоровье, а не только о текущих поломках. Порой предлагала сама приехать к нам с пирогами. Это было непривычно, но… приятно.
А я? Я почувствовала себя свободнее. Легче. Я поняла, что имею право на свои желания, на свои границы, на свое время. Я не стала плохой дочерью для своей мамы и не стала плохой женой. Просто я перестала быть удобной. И это, оказывается, не страшно. Это дает невероятную силу.
Мы с Серёжей стали проводить больше времени вместе, вдвоем. Без "долга" перед мамой, без чувства вины, без бесконечных "ремонтов". Он, кажется, сам словно сбросил с себя тяжелый груз. Мы начали гулять по вечерам, вспоминать нашу молодость, строить новые планы. Мы даже съездили в короткое путешествие – просто так, на выходные, без чьих-либо притязаний на наше время. И это было так здорово – просто быть вдвоем. Просто любить друг друга и ценить.
Я поняла тогда важную вещь: порой, чтобы спасти отношения, чтобы спасти себя, нужно осмелиться сказать то, что кажется невозможным. Слово "хватит" может быть самым трудным, но и самым освобождающим. Оно – как ключ к запертой двери, за которой ждёт твой собственный, выстраданный покой. А на той стороне, куда ты отпускаешь обиды и бесконечное терпение, начинается настоящая жизнь. Жизнь, где ты выбираешь себя. И где тебя ценят не за то, что ты делаешь, а за то, кто ты есть.